ОТ АВТОРА:

Любите, любите меня, господа!
Я вам говорю это крайне серьезно.
Когда я состарюсь, уже будет поздно --
Надежд подавать я не стану тогда.
Любите, любите меня, господа!
Любите, пока я еще снабжена
Девичьей красы неземным арсеналом,
Пока я способна уйти со скандалом
Из вашей постели, из вашего сна.
Любите, пока я еще неумна.
Пока я легендами не обросла
И рыжие волосы не поседели,
Пока я серьезна не дольше недели,
Пока я, кривляясь, с ума не сошла,
Любите, я, кажется, очень мила.
 
 

ОСА

Звени, звени, бессонная оса,
Рассыпавшая сахарные крошки!
И сладкий запах на твоих усах
Сродни варенью, капнувшему с ложки.
Пока не гаснут стрелки на часах
И солнце осыпает листья сада,
Твой день компотом приторным пропах
И дребезжит в жужжании прохлада.
Звени, звени, мой насекомый тигр!
Тебя дурманит человечье мясо,
Но будет жалко, если ты, средь игр,
Утонешь в кружке пенистого кваса.
О, жаворонок летнего стола,
Ты прямо в чай роняешь вдохновенье.
И трель твоя, что с детства мне мила,
Под стать загару, лету и варенью.
 
 

СОЛОВЬИНОЕ

Моя душа,  как соловей --
пугливый, маленький, тщедушный
 В пахучем облаке ветвей
поет влюбленно в лунный нуль.
Поет, пылая, ко всему
непламенному равнодушный:
Люблю-гюль-гюль, люблю-гюль-гюль!

А где-то день. И ясным днем,
величественно выгнув спины,
Вокруг тебя, моя Гюльгюль,
 поют влюбленные павлины.
А этой ночью, под дождем,
из самой гущи темноты,
Орут влюбленные коты.

Люблю-гюль-гюль! Люблю Гюльгюль!--
Пою, не требуя награды,
Чтоб лепестки твоей души
подернулись росою слез.
Люблю тебя, моя Гюльгюль,
люблю легко и невсерьез!
Мы существуем для того,
чтоб в мире были серенады.

Моя душа,  как соловей,
влюбленно глядя в лунный нуль,
Поет: Люблю-гюль-гюль, люблю-гюль-гюль.
 
 

НАТУРЩИЦА

Пока подобострастный душ
С моих ресниц смывает тушь,
И нежные волос извивы
Лежат,  как ветки мокрой ивы,
И чопорный "Magie noire"
В душистый обратился пар,
По телу тонкие, как вены,
Стекают струйки мыльной пены,
Пока моей натуры суть
Задрав соски, торчит, как грудь,
Художник, женщину в квадрате
Пиши, пока я не в халате!
 
 

* * * Небо сумрачно опять.
Я сижу в пустой квартире.
Муха ползает по лире.
Не пристало мне писать --
Сроки пахнут женским телом,
Стройным, юным, загорелым.
И сижу в немой тоске
За печатною машинкой,
И слежу за паутинкой
В уголке на потолке,
И слились в сплошном упреке
На бумаге эти строки,
И взирает сверху Бог,
Осуждая стиль и слог.
 
 

БЕДНОСТЬ

Я слышу музыку из ресторана.
В холодном небе важная луна
Витает в облаках марихуаны
И с высоты не видит ничего.

Там женщины в боа одеты
И теплый бархат с томным декольте,
О них нередко думают поэты
Под музыку созвучий в животе.

Там все ковры уже в шампанском,
Там ананас благоухает, пьян,
Там зреет снедь в котле гигантском
И вверх ногами млеет таракан.

А завтра просыпаться рано.
В голодном небе -- гладкая луна,
Под боком -- тесный бок дивана.
И лишних денег, слава Богу, нет.
 
 

* * * Как легкий шорох в ивовых ветвях,
Касанья пальцев ласковы и тонки.
Я -- лес, я -- лань, забывшая про страх,
Я -- первая добыча амазонки.

Влюбленный взор пуглив и отрешен,
Обрушится внезапно и отпрянет,
И смел и робок, потому что он
И похотью и Небесами занят.

Клянусь, как Ниагарский водопад
В любви высокой и водоподобной,
Лаская взглядом этот дивный зад,
Изящный даже в позе неудобной.

И предвкушая плоти торжество,
Тем громче слышу ангельское пенье,
Готовлюсь согрешить, и оттого
На сердце возлегло благоговенье.
 
 

* * * Прекрасной донне  Элеаноре Амброзии ди Кастелос от ничтожного Раймонда Луллия, ее и Божьего раба Кому везет в любви, тот не любил.
Кто отлюбил, тому любви не петь.
А тот, кто любит, сам себе не мил,
Его страстей по жизни гонит плеть.

Погаснешь ты -- и над тобой, уныл,
Я вечной лютней буду песню петь.
Кто не любил, тот, стало быть, не жил.
Кто не живет,-- не может умереть.

О юная, прими мои дары
И всех наград заслуженных лиши!
Мой тихий светоч в глубине норы,
Я поражен бессмертием души!

Кто не живет, тот умереть не может,
Но ты жила -- и я умру, быть может.
 
 

БЕГСТВО ЛЕТНИХ КРЫС

Как будто бы покинувшие ад,
на площади осенней два солдата
как над цветком, над фотоаппаратом
кружат...
Лежат под нами в пятнах золотых
покинутое логово фонтана,
и переулок в ежиках каштанов
пустых.

Еще два шага вверх - и мы уйдем
за облако, куда взлетело лето.
Ты как собака на углу любом
прозрачный воздух метишь сигаретой,
как будто пишешь осени в альбом
уже в дверях какие-то куплеты.
 
 

ИНИЦИАЦИЯ Т.Д. И каменный фаллос опасен
Для девы невинной и чуткой,
Чей взор так пугаще ясен.
В небесной бездонности жуткой,
Ее романтический разум
Еще не приучен к отказам.

Под шляпкой с одной незабудкой
Роятся желанья и жалость.
Сейчас для души ее чуткой
Опасен и каменный фаллос.
Погибнет несчастная фея,
Ему отказать не умея!

Я плакала. Словно слезами,
Стихами душа умывалась.
О дева, зачем тебе камень?
О камень, зачем тебе фаллос?
И голос сочувственный слева
Спросил: "Ну а что тебе дева?"
 
 

ВЗГЛЯД

На зимородка он похож --
Такой же яркий, быстрый, синий.
Его полет -- из синих линий
Шальной горизонтальный дождь.
Он улыбается всему,
Что видит сверху, пролетая
Короткой весточкой из рая.
Любовь неведома ему,
Но всем сердцебиеньям рад,
С протяжным воплем лебединым
Меня крылом цепляет синим
Красноречивый этот взгляд.
 
 

* * * Так пахнет ночь. В сто запахов луна
расплавилась. И как сосуд хрустальный
Разбились небеса.
Сквозь трупный сладковатый запах сна
так пахнет ночь, когда луна печальна,
Так пахнет ночь, когда усталая лиса
Под проливным дождем разыскивает троллей,
Подковы и мышей.
Так пахнет смерть, так пахнут чудеса,
так пахнет бурый лист и выжженное поле,
так пахнут лучшие из городских аллей.
А с губ твоих не сходит запах крови
Разлившихся чернил,
Чтоб ты могла правдивей и смелей
Играть мои заброшенные роли,
Не размышляя, кто их сочинил.
 
 

ПАМЯТНИК

Что это тело? -- Щепка на ветру.
Когда, об землю брошенная с силой,
Я обрету бессмертье и умру,
Хочу, чтобы над пушкинской могилой
Развеяли мой прах.

Пускай не зарастет народная тропа
К тому, кто отнимал у нас при жизни славу,
Пусть все мои стихи ему несет толпа,
Они ему принадлежат по праву!

С тех пор, как приняла монашеский обет
Таить твой яркий свет под скорбной рясой черной,
Я -- больше не поэт, я -- памятник тебе,
Как памятники все, нерукотворный.

Что это тело? -- Щепка не ветру
Поэзии. Она должна мне стать могилой.
И золотом слова: "Взлечу, когда умру.
Была при жизни легкой, но бескрылой".

Но надпись не нужна. Развейте этот прах,
Чтобы по смерти он поэзией пропах.
 
 

* * * О. М.

 Как печально под небом бездонным
Ковылять мотыльком опаленным,
И от яркого света сощурившись, грезить
О полях, о летуньях - о ярких, о резвых,
И измучившись жаждой от адского жара,
Опускаться на солнце за каплей нектара,
И жалеть одинокие звезды,
Принимая их ночью за слезы,
И измаявшись вечным разладом с собою,
Снова в пламя кидаться с отвагой слепою,
Пронося обгорелые крылья сквозь пламя
Не как тяжкую ношу -- как гордое знамя,
Уцелеть и под небом бездонным
Ковылять мотыльком опаленным!
 
 

* * * Под тучей звезд стою. Вот-вот начнется дождь.
От грома горнего их потрясает дрожь.
Какая рожь взойдет, какая рожь!

А небо, где мерцает звездный рой,--
Колодец над моею головой,
Уходит вверх, бездонный и пустой,

Такой пустой, что пробирает дрожь.
Там холодно, но как начнется дождь,
Какая рожь взойдет, какая рожь!
 

* * *
Ты есть. Я трепещу, как эти мыши,
которые в холодном лунном свете
срываются с ветвей
и прячутся в ветвях.
Как мумия зашевелилась в нише...
Зачем во мне проснулись чувства эти? --
Я тише неродившихся детей
была в бездонных снах.
Я счастлива. Мне хочется несчастий.
Мне хорошо. Мне скоро станет плохо.
Печальный призрак страсти
меня целует в рот,
но я отвергнуть не имею власти
ни ласкового шопота, ни вздоха,
ни пасмурных причастий,
ни дьявольских щедрот.
Пою тебе, как одинокий лебедь.
Но по сей день никто меня не слышит
и страсти не пугается моей.
Ты здесь, но выше, в отрешенном небе
снуют недосягаемые мыши,
скрываются в ветвях,
срываются с ветвей...
 
 

КСАНТИППА Е.Р. Чтоб видеть дурь свою, хватает мне ума.
И что скажу? -- Печально, и весьма.
Ведь глупости своей сознанье
Приносит мне одно страданье --
Сократа мучаю и мучаюсь сама.

Такие муки лишь один Тантал
В реке по пояс стоя, испытал,
Когда хотел он наклониться,
Чтобы приникнуть и напиться,
Но, наклонясь, воды не доставал.

Ума иль глупости хочу пожать плоды.
Но что скажу? -- Напрасные труды.
Мой ум на глупости обилен,
Но мне до собственных извилин,
Как бедному Танталу -- до воды.
 
 

* * * Т.Г.

 Белая лилия с томным взглядом,
Взором светлым,-- как с лунным светом,
Мне от вас ничего не надо,
Так что хватит мечтать об этом.

Мне от вас ничего не надо,
Даже думать о вас нелепо.
Лепестки ваши рвутся к небу,
Ваши корни растут из ада.

Среди роз, о которых так пошло
Шепчут травы слова неловко,
Мне мерещится ваша ножка,
Ваша беленькая головка.

Ах, разумница, ах, плутовка,
Вся -- коварство и вся -- невинность!
Я люблю вас, а где взаимность?
Вам забавно, а мне -- неловко!
 
 

ЛОЛИТА Т.Д.

 К разврату имея привычку,
Используя сердце как тряпку,
Меня вы держали, как птичку,
За тонкую лапку.

И чувства питая едва ли
Пристойней, чем ход механизма,
Меня вы опять упрекали
В избытке цинизма.

Ах, дарите жестов картинность
Вы девочке, впавшей в немилость,
Чтоб жертва за вашу наивность
Опять поплатилась.

Меня вы держали, как птичку.
И я же была виновата,
Что приобретала привычку
К чужому разврату.
 
 

* * * Т. Ш. Была у Клеопатры кобра.
А нрав имела тихий, добрый!
Вкруг шеи, как петля, обвита,
В душе была неядовита.

Она любила апельсины.
Ее тревожили мужчины.
Их кобра иногда кусала
Безжалостно. И не без жала.

Со спящей коброй, Клеопатра,
Одна вернувшись из театра,
Себе в бокал насыпав яда,
Скончалась, не снимая гада.

Была у кобры Клеопатра...

 Ах, если бы ты знал,
Как одиноко мне
Одной на всей стене
Быть женщиной вдвойне.
На мир я без стыда
Взираю, всех маня.
Но вилка никогда
Не воткнута в меня.
Когда со мной один
Останешься, тогда
Ты спицы две найди
И сунь их мне СЮДА
(Достань их из клубка,
Что спрятала жена),
И получи! и получи!
И получи! и получи!
За весь наш пол сполна!!!
 

* * * Свободу женщинам Востока!
Но по секрету вам скажу:
Давать свободу им жестоко,
А лучше взять их паранджу,

Чтоб как невиданную милость
Являть мужчине блеск лица,
Чтоб обнажаться мы учились,
Не раздеваясь до конца.
 
 

МЕЧТА

Ах, Сломон, возьми меня в гарем
Наложницей, немилою женою!
Возьми меня надолго, насовсем,
И, покормив, оставь навек в покое.

Я не хочу в печальный монастырь,
Где оплывают девственные свечи,
Где даже звезды миллионом гирь
На плечи давят, и надзор их вечен.

А я хочу попасть в гаремный сад,
Где женщины и ласточки щебечут,
Где золотой и черный виноград
С кистей тяжелых падает на плечи.

Ведь я поэт и значит - инвалид,
А мне никто не платит пенсиона.
Итак, пока я женщина на вид,
Осталось уповать на Соломона.
 
 

ЗМЕЯ МЕНЯЕТ КОЖУ

Смерть болеет в постели моей.
Доктора говорят, что напрасно.
Так болела когда-то и я.
Доктора говорили -- смертельно.
Ветер вечности веет,
Как гадюка влюбленная, ласков,
Каждый орган кольцом
Обнимая отдельно.

Так болела когда-то и я.
И давил мое горло экватор.
Обнимали меня
Равнодушные меридианы,
И земли чешуя
Исцарапала тело когда-то
Посреди ледяного
Змеясь океана.

И царапины злые на мне
Превращались в ветвистые вены.
В половодье, весной
В них свирепствовал крови избыток.
В тонком кружеве вен
Превращался в рубин постепенно
Этот дикой весны
Смертоносный напиток.

И объятий пугающих замок
Оказался мне, выросшей, тесен,
Оказался мне скучен
Тяжелых страстей поединок.
Смерть взглянула в глаза мне --
Навстречу дохнул ей небесный
В ночь распахнутый
Сердца пустой холодильник.

Смерть болеет в постели моей,
И чело ее метвенно бело,
И глазницы пусты,
И испариной тело покрылось,
Много дней и ночей
Погруженное в бред без предела...
Доктора говорят - простудилась.
 

ж  ж  ж

Ты меня из квартиры выгнал
Ранним утром под крик сорочий.
Ты души моей не увидел
Темной ночью.

Я прекрасна и совершенна,
Только ты не заметил это,
Пролетев по душе мгновенно,
Как комета.

Обозвал на прощанье стервой,
Побеждая в бою неравном...
Даже в этом ты был не первым
И не главным!
 

ж  ж  ж

Цветы -- не дети. На прогулке
Не теребят они за юбку,
Они не надувают губку,
Настырно требуя конфет.-
До вас им просто дела нет.
Когда с ромашкой каждой Бог
Ведет о вечном диалог,
Не приставай к цветам, поэт!
 

ж  ж  ж  Какой навязчивый мотив
Меня преследует и лечит?
Вступила лень в свои права.
И, порученье получив,
Не улетает белый кречет,
И между плит растет трава.
Закрыта школа колдовства.
Там в колбах высохли настои,
На ветках высохла листва....
Все смолкло. Только голова
Жужжит, жужжит себе пустое...
Погибло все. А лень жива!
 
 

 SUBLIMATIO

Стихи росли. Несмелые пока,
В одну иль две строки еще длиною,
Когда весенним ливнем с потолка
Прорвался унитаз над головою.

Известка превратилась в облака,
И где-то в глубине ее творожной
Рождалось и стекало с потолка
То, без чего цветенье невозможно.

Стихи росли под ливнем с потолка
И расцветали бешено и странно,
И сердцевина каждого цветка
Как небеса была благоуханна.

И весь мой дом заполнила река,
К соседям вниз извергнуться готова,
И щедро проливалась с потолка
Капризной красоты первооснова.
 

 ж  ж  ж Котов весенних слушай -- песня их
Напоминает о любви уснувшей.
Не спи, не спи -- котов весенних слушай,
Их вопль о чувствах смертных, но живых.

Так кошки, слыша пение котов,
Не поминают всуе слово " вечность".
Проходит все, но тем милей беспечность
Надрывных, хриплых, страстных  голосов.

И нет пути иного к небесам,
Чем этот стон безумный, вакханальный.
Все ярче ночь. Все ближе голос дальний.
Не спи, не спи -- внимай ночным котам!

Но верю я в иные божества
И страстью невесеннею пылаю.
Я слушаю котов и отвергаю...
 

 ВЕЗУНЧИК САЛЬЕРИ 

За что этот везунчик стал бессмертным?
За что его воспел прекрасный Пушкин?
А ни за что -- за пустяки, за сплетни,
За то, что подвернулся, простодушный,
Мишенью стал, игрушкою послушной.
А я пишу ШЕДЕВРЫ незаметно!

Куда бежать с пылающим бокалом?
Он не травил -- а я бы отравила,
Ведь я бумаги столько исписала,--
Иным бы лет на тысячу хватило!
О, Высшая Неведомая Сила,
Неуж-то я тебя молила мало?
Неуж-то не творила каждый день я,
Как будто специально для забвенья?
 

ж  ж  ж День огромный, солнца полный.
Пляшет зайчик по ковру.
Пыль сверкает на паркете.
Спят в прохладных норах мыши.
Вот в такой однажды полдень
Я тихонечко умру,
Чтоб никто-никто на свете
Не узнал, как это вышло.
 Широко раскинув руки
Я над городом взлечу.
В этот час узнают осень
В кучу сбившиеся крыши.
Никого своим уходом
Потревожить не хочу,-
Пусть сидящий гость не спросит:
"Господа, кто это вышел?"   25 августа  1900 г.
 
 
 
 

БАС-ГИТАРИСТКЕ А.С.  На сцене с самым низким инструментом
Ты так же отрешенно высока,
Как ангелы, пронизанные светом,
Витающие в лавке мясника.

Вид крови не волнует их нимало.
Ну, разве что один, потупя взор,
Из рук массивных, грубых и усталых
Легко возьмет увесистый топор

И, постигая ремесло мгновенно,
Взметнет его почти под облака.
Да, ангелы, я знаю, совершенны
Во всем. И даже в роли мясника.
 

ж  ж  ж

Камин. Вишневый сад. Колье из бриллиантов.
Трехспальная кровать.
Сиамских кошек -- пять. Две моськи с кучей бантов. --
Чего еще желать?

На окнах от дождя бесчисленные лужи,
Сквозь шторы -- лунный свет,
Да строчку от тебя, да молодого мужа --
На склоне лет!
 

КИЕВ 

Почему здесь так много случайных пророков?
Почему здесь так много внезапных поэтов?
В этой местности все расцветает до сроков
И вплетается в бледный венок пустоцветов.

 По капризу судьбы, торопливо и слепо,
Ранней осенью в жутких скафандрах зеленых
Здесь каштаны, как яблоки, падают с неба,
Превращая прохожих в ненужных ньютонов.

И прохожие падают, словно каштаны,
И лежат неподвижно, смешавшись с листвою.
Я не раз получала сердечные раны,
Об асфальт равнодушный стуча головою.

Гениальность! Зачем ты, внезапная сила,
Посетила меня? За минуту, не дольше,
Как беременность, душу мою утомила!

Обозлясь, не хожу под каштанами больше.
 

* * * М.К.

 Долговяз и оборван, печален и сед,
Я скитаюсь с котомкой несытой и плоской
По земле много лет, - никого на ней нет
Лучше той, молодой, Дульсинеи Тобосской.

В честь нее великанов сшибал я с коней,
На дороге бессмертных - пути беспокойном.
И с тех пор столько песен сложили о ней,
Что слагать о ней песни уже непристойно.

Но когда из котомки достану свирель
И священных отверстий коснуться посмею,
Эту теплую жирную землю уже ль
Я иными напевами пышно засею?

Что могу, то играю. Приходит опять
Мне на память вся жизнь, озаренная ею.
Не могу умереть, не могу замолчать,
И пока я пою, - буду петь Дульсинею.

Долговяз и оборван, печален и сед,
Я скитаюсь с котомкой несытой и плоской
По земле много лет, хоть давно на ней нет
Той, которую знал,- Дульсинеи Тобосской.
 
 

МАША 

До зари покинула берлогу.
И бреду домой, и все болит.
Сразу же, как вышла на дорогу,
Со звездой Аврора говорит.

Но пускай и больно мне и трудно,
О прошедшем незачем жалеть.
День настал, и ночь прошла не нудно:
Словно липку, драл меня медведь.

Уж не жду от жизни ничего я,
Не желаю встретить никого.
Постепенно опадает хвоя
Из обрывков платья моего.
 

 ж  ж  ж

Ночь, как темный камень, светится
И асфальт луна печет.
Надо мной висит медведица,
Прилетевшая на мед.

Просто так фонарь качается,
Не от ветра, а во сне.
И собакам очень лается.
И стихи даются мне.

Но, романтики, запомните:
Не для вас луны разлив.
У меня мужчина в комнате
Спит, всего уже вкусив.

Оттого собакам лается,
Оттого луна бела.
К вам Медведица не свалится -
У Быка она была!
 

ЖУКИ И ЦИВИЛИЗАЦИЯ

 Над миром своим темнота беспокойная царствует.
Все ближе и ближе жужжание полчища черного.
И бъются жуки о стеклянную лампочку панцирем,
И жаждут добраться до света, в сосуд заключенного.
 Я видела: слово за словом, слепые и сонные,
Рождались и стать на свету обещали крылатыми.
Но после, от цели прозрачным стеклом отделенные,
Уныло бряцали наук бесполезными латами.
 Пытаясь осилить твердыню мерцающей лампочки,
Жужжали, трещали, шуршали слова громогласные:
"О дайте нам пламя, чтоб мы, легковерные бабочки,
Могли пострадать за свои заблужденья прекрасные!"
 

ж  ж  ж  Смотри, какая тишина!
Кипит бесшумно жизнь ночная.
И капля в кране догоняет
Другую, как волну - волна.
 Во тьме - сферический кирпич -
Луна фатальная повисла.
Я не могу кирпич постичь,
Пока в стене не вижу смысла.
 Но мир подлунный тем и плох,
Что даром занял всю планету.
Все вещи наполняет Бог -
Есть Бог во всем... а смысла нету.
 

 ШИПЯЩАЯ РОЗА

 Ша! Внимание: угроза!
Ультрарозовая роза!
Я с шипами! Я шиплю!
Я влюбленных не люблю.
Не люблю стоять в букете
На рояле в кабинете!
Не люблю с улыбкой пьяной
Ночью плавать в темной ванной!
Отойдите, шиш вам в глаз!!!
 Тьфу, романтики, на вас...
 

МУДРОСТЬ ДИОГЕНА

 Люди, техника, машины,
Дети, лошади, мужчины.
Изможденный оператор
Мирозданье кроет матом
И обводит тусклым взглядом
Перепуганных харит.

 Бомж на мусорнике спит.

 Вот над кадром незаснятым
Машут белым и мохнатым,
Вот продуманно и ловко
Запускают в кадр массовку,
В перерывах пьют перцовку
Раскаленную на вид.

Бомж на мусорнике спит.
Философски он смердит. 
........................
 

 ж  ж  ж Лошади пьют.
Лошади много пьют.
Пьют они из Днепра
И из Темзы пьют.
Пьют они из ведра,
Если им дают.
Лошади.
Лошади пьют.
Очень много пьют.
Под их мокрыми мордами
Долгие воды текут.
Лошади много пьют
Вообще -- о чем говорить!
А когда выпьют немного,
Их тянет курить.
 
 

ЯВЬ

 Писала я стихи. С невидимых икон
В тетрадь печально ангелы глядели.
Мне снилось, что я сплю.
Но это был не сон,
А снилось это мне на самом деле.
 
 

ПРОБЛЕМЫ С ЖЕЛУДКОМ

 Я лирик, и от слов меня тошнит.
Хорошее прочтя стихотворенье,
Я ощущаю: ожил мой гастрит.
Нарушилось мое пищеваренье,
Мне тошно, плохо, с ночи до утра
Бессонница, дурное настроенье.
А если у кого из-под пера
Изящная покажется поэма,
То знаю,-- принимать мышьяк пора....

Но с мышьяком опять-таки проблема.
 
 

НОЧНЫЕ БДЕНИЯ

 Не стыдно тебе отвергать обнаженное сердце,
Которое тает, как самая нежная льдина?
Как будто бы трудно в ответ распахнуться, раздеться
И тайны спугнуть, что дремали в угрюмых глубинах.

Ах, как меня мучают тайные эти глубины.
Тем временем солнца за сна горизонт закатились --
Два солнца, которые ночью тем больше любимы,
Чем ярче они для других на закате светились.

Мне холодно в мире поэзии. Это могила.
Там вечным становится все, что когда-то кипело.
Я слишком иззябла, и стужа мне слишком постыла,
Чтоб кротко теперь выносить равнодушие тела.

Оно, как медуза, внезапно меня обжигает,
Само оставаясь холодным, надменным, прозрачным.
Смотри же теперь: мое сердце все тает и тает,
Мой лед поэтический плачет, и плачет, и плачет!