Не пленяйся бранной славой,
О красавец молодой!
Не бросайся в бой  кровавый
С карабахскою толпой!
Знаю, смерть тебя не встретит:
Азраил, среди мечей,
Красоту твою заметит -
И пощада будет ей!
Но боюсь: среди сражений
Ты утратишь навсегда
Скромность робкую движений,
Прелесть неги и стыда!

Но судьба обошлась с ним жестоко.  Эпоха керубинства закончилась. В стране начались потрясения,  которым Дантес пывался противостоять  и поплатился за это возможностью карьеры. Его семья, оказавшись в бедственном материальном положении, не могла больше  его  содержать.  Бедняга поехал искать счастья в Россию, где  у  него  были  родственники   (   Мусины-Пушкины, Нессельроде). В дороге, естественно, тяжело заболел и, возможно, бы умер,  если бы его с материнской заботливостью не выходил барон Геккерен ( "Отец, я слышал много раз, что ты меня от смерти спас. Зачем? Угрюм и одинок грозою сорванный листок").
У Дантеса было свойство привлекать к себе симпатии вышестоящих людей. А почему бы нет? Он был таким симпатичным и таким безобидным. Сам недостаток в его организме тестостерона гарантировал послушание и политическую лояльность. С другой стороны, у Дантеса были твердые убеждения,  чувство  собственного  достоинства и от природы большой здравый смысл.   Красивая  внешность и успех у дам-с, разумеется, доставили ему много врагов. Это был  тот  самый  романтический,  внимательный,  игривый  и послушный любовник, о котором мечтает каждая женщина и автор в том числе.  Как и положено мужчине высокого роста, Дантес созрел поздно,  и во время интересующих нас событий он  переживал кризисную стадию брожения мозгов,  из-за чего,  собственно, он попал с Пушкиным в фатальный резонанс. Их сердечные ритмы совпали. Таким он предстал перед Натальей Пушкиной, о которой муж еще до свадьбы вообразил,  что она к нему спокойно-равнодушна. Но вряд ли Дантес мог бы так погрузиться в отношения с Натали, и вряд ли она могла бы так воспылать,  если бы бешенный Пушкин не "подбрасывал хворосту" в это пламя. Эта страсть питалась от божественной батарейки. Все было задумано заранее.
Я нравлюсь дамам, ибо скромен,
И между ними есть одна...
И гордый взор ее так томен,
И цвет ланит ее так темен,
Что жизни мне милей она.
....................
Вечор она мне величаво
Клялась, что если буду вновь
Глядеть налево и направо,
То даст она мне яду; право --
Вот какова ее любовь!
 Она готова хоть в пустыню
Бежать со мной, презрев молву.
Хотите знать мою богиню,
Мою севильскую графиню?..
Нет! Ни за что не назову!
Пушкин,1830 г.
" ...ночью танцуешь, утром в манеже, днем спишь, вот моя жизнь последних двух недель, и предстоит еще столько же, но что хуже всего,  это то,  что я безумно влюблен!  Да, безумно, так как я не знаю, как быть; я тебе ее не назову, потому что письмо может затеряться,  но вспомни самое прелестное создание в  Петербурге  и  ты  будешь  знать ее имя.  Но всего ужаснее в моем положении то,  что она тоже любит меня и мы  не можем видеться до сих пор,  так как муж бешено ревнив...Потому что, видишь ли, я бы сделал все на свете для нее, только чтобы ей доставить  удовольствие,  потому что жизнь,  которую я веду последнее время, -- это пытка ежеминутная".
Дантес, 1836 г.
 Уж чего-чего,  а хладнокровия тогда не было  в  Дантесе.  Он влюбился отчаянно,  так  влюбился,  что  даже  заболел ( и так прохворал до "финита ля комедия").  Его болезнь была продолжением душевных мук.  Страсть раздувало еще и то обстоятельство, что "муж у нее был негодяй суровый".  Влюбленные  объяснились, Натали сказала  примерно следующее " Я вас люблю, к чему лукавить, но я другому отдана и буду век ему верна".  После  этого заявления Дантес  почему-то  не повернулся спиной и не занялся другими делами,  а продолжал неприличнейшим образом чахнуть  и сохнуть. Порой,  на  каком-нибудь званом вечере,  Дантес из-за колонны долгим взглядом глядел на танцующую Натали,  но не решался подойти. Он был слишком влюблен, чтобы вести себя ровно. Если же ему удавалось взять себя в руки,  откуда  ни  возьмись выскакивал Пушкин и устраивал безобразную (гениально-безобраз­ую!!!) сцену.  А  когда  Жорж  решался  наступить  на   горло собственной песне  и  попробовать  увлечься  другой  женщиной, двусмысленный взор близорукой и слегка косоватой Натали настигал его    повсюду...Эта   парочка   легкомысленных   танцоров демонстрировала чудеса выносливости,  доводя себя мазурками  и кадрилями до полного физического истощения.  Одну из этих загнанных лошадей жалостливый Пушкин решил пристрелить (Дантес родился в год лошади).
У Натали  было  много  обожателей ( даже один поляк по фамилии Ленский). Но бедный Дантес был единственным,  кто не знал, что из себя  представляет  Пушкин.  Не  зная русского языка ( и не имея времени его учить),  он  не  мог  составить  собственного представления о пушкинской поэзии.  Вдобавок, он вращался в тех кругах, где Пушкина не жаловали и высказывались о нем,  как  о ничтожестве. Извините,  выбирая себе друзей,  мы и  доныне  не всегда останавливаемся на пушкинистах, а предпочитаем тех, кто любит непосредственно  нас.  Впрочем,  он общался и с друзьями Пушкина, которые,  как мы знаем,  к тому времени почти все отвернулись от  поэта и на правах сподвижников нелицеприятно его критиковали. Не зря ведь раненный Пушкин, когда ему предложили попрощаться с друзьями,  повел рукой в сторону книжных полок и произнес:"Прощайте, друзья".
Тем не менее,  ссоры с ним Дантес не искал.  Ему вообще нельзя было привлекать   к   себе  внимание.  Отец-любовник  Геккерен несколько поспешил с объявлением Жоржа своим сыном.  Они  жили вместе, носили  одно  имя,  под  которым Дантес фигурировал по месту службы. А между тем, еще не прошел год, по истечение коворого их  отношения считались бы в Голландии действительными. Геккерен многое скрыл от своего правительства.  Он  представил Дантеса малолетним ребенком.  И, понятно, не сообщил, что этот ребенок служит в кавалергардском полку и присягал русскому императору (  чего  голландский дворянин делать не должен).  Ах, какой скандал разразился,  когда все европейские газеты наполнились сообщениями о дуэли! Кроме благосклонности русского императора, наш  Жорж Геккерен  едва  не  лишился  голландского наследства.А наследство ему нужно было, чтобы содержать жену и чью-то дочь. Всего этого Пушкин, конечно, не знал,но безусловно, чувствовал, какую он опасность представляет для мирных "астов". И наслаждался ситуацией!
Когда-то ночью мне приснился один знакомый наркоман и произнес такую речь:" Ты думаешь, я плохой, а ты хорошая, потому, что я употребяю наркотики.  Но ты  от  меня  ничем  не  отличаешься. Просто ты  достаешь  наркотики  у себя изнутри.  Ты специально ставишь себя для этого в ужасные ситуации,  они выделяются,  и ты получаешь  свой кайф.  Посмотри на себя -- те же трясущиеся руки, те же расширенные зрачки, впалые щеки и круги под глазаи. И  с  каждым  годом  требуются все большие и большие дозы, чтобы избежать элементарной "ломки"".  Конечно,  опасно судить по себе,   когда  пытаешься  понять  гениального  Пушкина.  Но все-таки, козел,  взобравшийся на крышу сарая, ближе к звездам, чем свиньи  у корыта.  Судя по себе," маленькой поэтессе с огромным бантом",  я хотя бы кое-что могу предположить.  И  если целомудренные (в  смысле  стихов)  исследователи уверены,  что Пушкин в последние годы  своей  жизни  был  пассивной  жертвой обстоятельств, то  я в этом очень сомневаюсь.  Я думаю,  что к своим страданиям он относился с известной долей  отрешенности. И страдания были связаны с недостатком эмоций, а не с избытком их. Нечего говорить,  от человека, который мучает себя, трудно ждать особой церемонности по отношению к другим.  Это повелось еще с тех времен,  когда лицеист по кличке "француз", ухлестывал за красавицей-женой светоча российской словесности,  историографа российского  императора.  Как раз во временном промежутке между рождениями Дантеса и Наташи Гончаровой.

 Из белого рыцаря Жоржа Дантеса Россия быстро  сделала  Егорушку-дурачка. Сейчас  принято подозревать императора в сношениях с Натали.  Но! 1. Император рассматривал всех придворных фрейлин как свой гарем. Обременив какую-либо, Николай лично пристраивал бедняжку замуж. 2.Фрейлиной была Екатерина, а не Наталья. 3. Ходят слухи, что жениться на Екатерине Дантесу приказал император. 4.  Она родила несколько раньше, чем следовало.Отсюда комментарий: в  пушкинистике царит большая путаница!Такое ощуйение, что берясь за эту тему, непредвзятый исследователь сразу получает  вывих мозга и перестает замечать очевидные вещи.А именно, что Пушкин вспылил от одной лишь шутки,  а Дантес  вынужден был пережить позорную ситуацию на самом деле. И ничего, скушал молча.  Хотя поэт, подсунувший ему на глазах Натали беременную фрейлину, всерьез опасался возмездия.
Кстати, об очевидных вещах.  Почему так долго держится предположение, что пасквильный "Диплом" написан  Геккереном?  Пушкин утверждал это, основываясь на сходстве бумаги и почерка. С тех пор доказано, что бумага и почерк принадлежат Долгорукому, сама фамилия  которого подходит для такого дела.  Но,  например, Щеголев, приводя протокол графологической экспертизы,  не  перестает в  то же время обвинять Геккерена в подстрекательстве. Это уже,  извините,  бред какой-то.  Болезненно-честолюбивый , психически ненормальный  интриган  Долгорукий  пишет очередную анонимку. Причем,  Долгорукий -- опальный историк, а в дипломе упоминается о том,  что Пушкин стал историгорафом.  Долгорукий язвительно проходится по жене Борха,  спящей с  кучером,  а  в дипломе этот же Борх завершает "парад" рогоносцев.( Надо  сказать, эта самая госпожа Борх была одной из двух женщин, оставшихся возле Дантеса, когда весь Петербург от него отвернулся.) И если говорят,  что у Долгорукого не было мотивов действовать против Пушкина,  я могу ответить, что с помощью Пушкина Долгорукий очень  удачно  напал  на  обидевшую  его  новую  русскую аристократию. А именно -- натравил на нее разгневанную общественность, чего добивался всю сознательную (  да  простят  меня психиатры) жизнь.  Михаил Лемке в книге "Николаевские жандармы и литература 1826 -- 1855 гг." дает биографию этого  субъекта, которого современники  в шутку называли "живым претендентом на престол Романовых".  Желающие могут убедиться в том,  что  это интриган достаточно злобный,  хоть и несчастный. И если он мог однажды на балу указывать на Пушкина и "делать рожки", что мешало ему изложить ту же мысль в письменном виде?  Я думаю, его бледная тень  сейчас  прыгает и веселится,  что наконец кто-то оценил изящество самой удачной провокации.

 Мой вклад в пушкинистические бредни:

Это эссе было  предпринято для того, чтобы просто высказать все, что  восклокотало в душе после достаточно детального изучения соответствующей  литературы.  Но  мой  публицистический стиль (  давно  знаю)  производит впечатление самодостаточного эпатажа. Странно, если бы я писала равнодушными, "коннотационно не  окрашенными"  словами,  сказали  бы,  что  меня всерьез беспокоит посмертная судьба Пушкина. Когда же я не могу совладать с эмоциями,  отчего часто делаю картинные жесты, меня упрекнут ( уж наверно!) в злоупотреблениях во имя эффекта, риторике и "эстетическом имморализме". Спорить не только бесполезно, но и опасно,  потому что я рассержусь. Поэтому для сравнения просто напишу одну главку, исходя из приписываемых мне побуждений... Впрочем, от имморализма вообще не отрекаюсь. Откуда вдруг взяться бы во мне морали, если я нормальный живой человек? А в самом слове что-то есть от mortel, что-то схватывающе-леденящее.
Проведем журналистсткое  расследование  обстоятельств   смерти Пушкина. Выясним,  в чем состоит главная тайна. -- Безусловно, в авторстве "пасквиля".  Каков круг поисков?  -- Представитель молодежи, крутившейся в тех же кругах,  что и Дантес,  объединенной общим пороком. Одновременно недруг Пушкина и Геккерена, коль скоро ему приятно было их стравить.  Человек левых взглядов, коль скоро напал на императора.  Литератор, раз уж акцентировал внимание  на "историографе",  а не на камер-юнкерстве, как это бы сделал просто светский человек. Но литератор достаочно незаметный в пушкинских кругах, чтоб его не заподозрили. Однако, достаточно высокого мнения о себе, чтобы затеять крупную игру. Наверное, эдакий Илья Муромец на тридцать втором году жизни... или на двадцать третьем.
Но центральный вопрос,  который бы задал криминалист: кому это было больше всех выгодно?  Надо идти от мотивов к человеку,  а не от случайного человека к возможным мотивам.  Началась крупная игра. Созерцая с высоты падения двух столетий, мы видим ее историческое продолжение.  Может быть, именно поэтому нас мало тревожит, каковы были первоначальные планы ее стратега. Пошляки возразят: но ее стратегом был Бог! Нет же, господа хорошие, отнюдь не Бог. Даже наоборот...Искомое лицо сознательно служило Сатане.
Вот почему я думаю,  что автором подметных  писем  был  Михаил Юрьевич Лермонтов. Действительно,чистую выгоду из позора и смерти Пушкина извлек он один.  Да еще какую! "Акела промахнулся!". В стране, столь богатой на всевозможные путчи, заговоры и завуалированные цареубийства, правителей чаще всего убивают не революционеры-террористы, а зарвавшиеся прихлебатели.
А виной всему -- Эдипов комплекс,  отрефлексированный и воспевый Фрейдом.  Злобно-состредоточенный юноша,  в келейной  тиши препарирующий и  пытающийся воссоздать "Кавказского пленника", с обязательным для школы юнкеров гомосексуальным опытом, разве не обречен он был убить своего литературного отца и попытаться занять его место?  Замечу в скобках,  что  Лермонтов  ушел  из Московского университета,  где  в  то время учились Белинский, Герцен, Огарев и предпочел провести "два страшных года"  среди будущих гомосексуальных партнеров старого Геккерена.  Гений  и злодейство -- две вещи, бесспорно, несовместные. Но если убийцу можно поймать за руку, то гения -- нельзя. Если бы мы аккуратнее раздавали титулы,  в нашей литературе не  возникали  бы Франкенштейны, Големы и Пушкинойети. Ведь не только у Бога, но и у каждого гения есть своя злая обезьяна.
Лермонтов сам писал,  что перед ним стоял выбор между добром и злом, и что он выбрал зло. Так и нужно относиться к автору нашумевшего стихотворения "Смерть поэта".  Разделяя его взгляды, мы, стало быть, становимся на позиции Сатаны. А так как мы понимаем, что  не Бог,  а Сатана инспирировал трагическую смерть Пушкина, и он же говорил устами Лермонтова, мы видим, для чего и во  имя чего эта трагедия затевалась.  Именно воцарение Лермонтова -- пришествие поэтического Антихриста -- вот цель  сатанинского путча.  Только  сатанинским  наваждением можно объяснить, почему слабенькие колченогенькие  вирши  вдруг  становятся "...одним из сильнейших стихотворений русской поэзии". И почему провонявшийся немцами Митрофанушка,  похожий на Пушкина еще меньше, чем Дантес -- на Мцыри, оказывается в роли наследника. ..  И что это  был  за  снайпер,  подстреливший  Пушкина на Черной речке.  "Не мог понять он в час кровавый,  на что он руку поднимал"... -- заметьте, только "поднимал". А уж "убийца хладнокровно навел  удар,  спасенья нет.  Пустое сердце бъется ровно, в руке не дрогнул пистолет".  Такое ощущение, что говорится о двух разных людях!  Что ж, свидетелю виднее, кто стрелял, а убийце -- что он при этом чувствовал. Очевидно лишь одно --  у  Лермонтова  не хватило наглости прямо написать,  что убийцей был Дантес.  Стало быть,  он знал имя настоящего убийцы... НЕ  можем  же  мы предположить,  чтобы наследник Пушкина элементарно облажался и не выстроил характер своего лирического персонажа, который двоится, хотя не расстраивается. Если так, то ...тем хуже.  Пушкин "с-с-свинцом в груди" -- поруган, тих, безответен. Никто за него не вступился.  Когда б вы знали,  из какого сора теперь растут стихи!

*  *  *
По сцене  прошествовал поп,  размахивая кадилом.  Брысь,  кошар! Подметные письма написал,  и это доказано,  Долгорукий, а убил Пушкина  --  нечаянно -- Дантес.  И жестоко поплатился за это. Одна из его дочерей впоследствие сошла с ума от  любви  к Пушкину. Она во Франции ухитрилась выучить русский язык, превратила свою комнату в молельню с портретами поэта вместо икон, а отца приветствовала словами "Отойди,  убийца!". Казалось бы, достаточно для восстановления исторической справедливости.  Но задумались ли  господа  пушкинисты,  неистовствующие на могиле поэта, подобно вакханкам, что клевеща на Дантеса, мы увеличиваем тем самым вину перед ним Пушкина.А ведь по всем признакам на его стороне был Бог или бог. Почитайте мифы, вспомните сказки,-- такими бывают не злодеи, а герои. Вас возмутило,  как я энергично напала на ни в чем не повинного Лермонтова?  Но ведь и Дантес  не виноват в том,  что ему уже два века приписывают. Между честной дуэлью и подлым убийством есть разница.  А в Библии написано:" за то всякому,  кто убъет Каина, отмстится всемеро". Поэтому  Пушкин,  хотя и подкошенный дьявольским наваждением, запрещал мстить Дантесу.  Однако,  сколько  нашлось добровольцев призывать  на  себя  это  самое "отмстится всемеро"! Несмотря на опять-таки священное предупреждение:" Не  обманывайтесь, Бог поругаем не бывает: что посеет человек, то он и пожнет".
Всякому полноценному человеку претит,  когда образ гения снижают до обычного человечишки, со своими страстями и мерзостями. Есть в этом снижении что-то скользкое и лживое. Но я восстаю и против такого  подхода,  когда  простые смертные,  лишенные Дара, рассматриваются в виде  литературоведческого  пушечного  мяса. Лермонтова нельзя бездоказательно обвинять,  он поэт! А Геккерена можно, он "аст". Дантес -- ничтожество, может быть, потому, что в ту пору он не мог стать звездой французского кинематографа и  затмить  Алена  Делона.  Ничтожество,  потому,  что вместо анакреонтических   экзерсисов   писал  портреты  своего опального императора,  которому был  предан.  Эти-то  портреты увидел Николай и пожелал познакомиться с их автором.  А я, дура, с детства мечтала найти стихи. Дантес -- ничтожество, потому, что "на  заре  туманной юности" он дважды вынужден был восставать из пепла. И смог всего лишь дослужиться до сенатора. Значит, ату его! Все мы, безотчетно виноватые перед Пушкиным, кинулись сворой Эриний и все никак не догрызем бедные кости. Какое лицемерие -- защищать сильного,  ополчившись на слабого. Взять  того  же  Лермонтова.  Пока Пушкин был живым и уязвимым, он помалкивал.  А вот когда поэт умер  и  воцарился, тут-то наш ангел и вострубил! Ах,  Моська,  знать она сильна, коль заступилась за слона.  Зачем? Ведь "Бог поругаем не бывает".
 Все люди,  окружающие гения -- это всего лишь  куклы  в  руках кукловода. Поэтому я обращаюсь не к обычной тусовке,  на которую давно уже Бог перст положил, а к гениям, затаившимся среди читателей. Господа  гении!  Вы отвечаете за малых сих, которые вьются вокруг вашего огня.  Ваши симпатии и антипатии -- груз, который обычный человек не может вынести. Если вы хотите, чтобы гомосексуалист сходил с ума по вашей жене, -- он сойдет. Если вы хотите,  чтобы он убил вас на дуэли,  -- он убъет. Но, господа титаны, вы все-таки не Бог, и не можете взвешивать души. Вы -- титаны,  ослепленные страстями, бъющиеся в бессмертных судорогах.  И если вам,  подобно Фаусту, удается путем духовной эрекции в последний момент  прорвать сатанинские заставы, то вы должны спасти и свою  Маргариту  и  даже...  ее Вертера, раз прицепился. Он потому и прицепился, что возжаждал бессмертия.
С т а т у я:
Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.
Д о н  Г у а н:
Я? нет. Я звал тебя и рад, что вижу.
С т а т у я:
Дай руку.
Д о н  Г у а н:
Вот она...