Случайный афоризм
Главное призвание писателя - нести людям правду, учить и воспитывать их. Георг Кристоф Лихтенберг
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

заметил, как она забиралась в камни, и что ему стыдно за ее поведение.  Но
она не уловила излучения стыда и в конце концов спросила виновато:
     "Ну что я сделала, папочка?"
     "Дуа, время настало. Я ждал этого. И ты, наверное, тоже".
     "Какое время?"
     Она знала, но упрямо не хотела знать. Ведь если  верить,  что  ничего
нет, то, может быть, ничего и не будет. (Она до сих пор не  избавилась  от
этой привычки. Ун говорил, что  все  эмоционали  такие  -  снисходительным
голосом рационала, сознающего свое превосходство.)
     Пестун сказал:
     "Я должен перейти. И больше меня с вами не будет".
     А потом он только смотрел на нее, и она тоже молчала.
     И еще он сказал:
     "Объясни остальным".
     "Зачем?"
     Дуа сердито отвернулась, ее  очертания  расплылись,  стали  смутными,
словно она старалась разредиться. Да она и старалась разредиться - совсем.
Только, конечно, у нее ничего не получилось.  Наконец,  ей  стало  больно,
боль сменилась немотой, и она опять сконцентрировалась.  А  пестун  против
обыкновения  не  побранил  ее  и  не  сказал  даже,  что  неприлично   так
растягиваться - вдруг кто-нибудь увидит?
     Она крикнула:
     "Им ведь все равно!" - и тут же ощутила, что пестуну  больно.  Он  же
по-прежнему называл их "крошка-левый" и "крошка-правый", хотя крошка-левый
думал теперь только о занятиях, а  крошке-правому  не  терпелось  войти  в
триаду - ничем другим он больше не интересовался. Из них троих только она,
Дуа, еще чувствовала... Но ведь она была младшей, как и все эмоционали,  и
у эмоционалей все происходило не так.
     Пестун сказал только:
     "Ты им все-таки объясни".
     И они продолжали смотреть друг на друга.
     Ей не хотелось ничего им объяснять. Они стали почти чужими. Не то что
в раннем детстве. Тогда они и сами с трудом разбирались, кто из них кто  -
левый брат, правый брат и сестра-серединка. Они  были  еще  прозрачными  и
разреженными - постоянно перепутывались, проползали друг  сквозь  друга  и
прятались в стенах. А взрослые и не думали их бранить.
     Но потом братья стали плотными, серьезными и больше не играли с  ней.
А когда она жаловалась пестуну, он ласково отвечал: "Ты уже большая,  Дуа,
и не должна теперь разреживаться".
     Она не хотела слушать, но  левый  брат  отодвигался  и  говорил:  "Не
приставай. Мне некогда с тобой возиться". А правый брат теперь  все  время
оставался совсем жестким и стал хмурым и молчаливым. Тогда  она  не  могла
понять, что с ними случилось,  а  пестун  не  умел  объяснить.  Он  только
повторял время от времени, точно урок, который когда-то  выучил  наизусть:
"Левые -  рационалы,  Дуа,  а  правые  -  пестуны.  Они  взрослеют  каждый
по-своему, своим путем".
     Но ей их пути не нравились. Они  уже  перестали  быть  детьми,  а  ее
детство  еще  не  кончилось,  и  она  начала  гулять  вместе   с   другими
эмоционалями. Они все одинаково жаловались на своих братьев. Все одинаково
болтали о будущем вступлении в триаду. Все расстилались на солнце и ели. И
с каждым днем сходство между ними росло, и каждый день они говорили одно и
то же.
     Они ей опротивели, и она начала искать одиночества, а они в  отместку
прозвали ее "олевелая эм". (С тех пор, как она в последний раз слышала эту
дразнилку, прошло уже много времени, но стоило ей вспомнить, и она  словно
вновь слышала их жиденькие пронзительные  голоски,  твердившие:  "Олевелая
эм, олевелая эм!" Они дразнили ее с тупым упоением, потому что знали,  как
это ей неприятно.)
     Но ее пестун оставался с ней прежним, хотя,  наверное,  замечал,  что
все над ней смеются. И неуклюже старался оберегать  ее  от  остальных.  Он

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.