Случайный афоризм
Стихи, даже самые великие, не делают автора счастливым. Анна Ахматова
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



Этот день в истории
В 1940 году скончался(-лась) Исаак Эммануилович Бабель


в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

сударь, можете заподозрить?.. Ах, напрасно, напрасно я напугал вас, напрасно вы
испугались! Вы же испугались, я вижу! Все это пустое, сударь, пустое. Какие там
дебри! Какая там бездна! Не лучше ли нам с вами вкусить еще по рюмке? И забудем
о странностях формальной логики-с! И не будем предаваться азарту умственной
игры! Всякий азарт губителен-с.
Ковыряхинская улыбка увяла. Губы выпрямились и стали светлы, как ковыряхинские
ресницы. Желтоватый огонек погас. Глаза трактирщика отпрянули назад и вновь
соединились с его лицом, заняв привычные для них места. И само лицо слегка от
меня отдалилось. Рука же его потянулась к графинчику. Поднятый за горлышко
округлый стеклянный сосуд, содержавший бесцветную и столь невзрачную на вид
жидкость, приблизился сначала к одной, а после к другой рюмке. При этом
жидкость лилась из сосуда тонкой, еле заметной, невинной струйкой.
-- Давайте выпьем теперь, государь мой, за здоровье тех почтенных дам-с, за
пброк неутомимых, за искусных прях! Не дай Бог, если они захворают! Тогда нам
несдобровать! -- Эти слова мой собутыльник произнес громко и торжественно,
видимо надеясь, что тост будет услышан самими парками.
После второй рюмки Ковыряхина развезло. В глазах его плавала какая-то муть.
Скулы побагровели. Голос его то и дело прерывался, будто проваливаясь куда-то и
с трудом выбираясь наружу.
-- Я уже отменно пьян, и посему море мне, как водится, по колено, -- сообщил
доверительно трактирщик и продолжал: -- Ха! Наша Маркизова лужа и трезвому по
щиколотку! И трезвому! Так что уж не обессудьте, если что не так. Я трудно
хмелею. Стоек я против Бахуса. Дабы свалить меня, ему надобно попыхтеть. Но
сегодня... А сдается мне, сударь... Сдается мне, что и вы не устояли, и вы
обольстились, и вы порабощены-с, и вы себя позабыли, себя потеряли, внимая
голосу сему загадочному, взирая на совершенство сие нестерпимое! И вы, и вы, и
вы! Признайтесь же, сударь мой! Тогда, в марте, когда впервые привезла она вас
сюда, вы уже спеленький были-с, готовенький были-с! "Вот и этот уже дымится на
жертвеннике!" -- подумал я тогда, и, признаться, не без удовольствия. Так что,
сударь, мы с вами вкусили одной благодати. Вы груздями-то не брезгуйте!
Хрустят, подлецы, очень даже впечатляюще. Ах, да что же это я! Куда же память
моя подевалась! О главном-то, о главном позабыл совсем! Заболтался!
Ковыряхин вскочил и бросился к стойке. Вернувшись, он сунул мне в руку
небольшой надушенный конверт. В конверте лежал билет в зал Дворянского собрания
на 16-е декабря. И еще в нем лежала     записка.

"Милый! Приглашаю тебя на свой концерт. Буду петь много и, наверное, хорошо.
Постараюсь быть красивой, чтобы тебе понравиться.
Твоя К."

Перечитав записку несколько раз, я поднял глаза. Ковыряхин смотрел на меня, как
и прежде, не мигая. В мутных глазках его было некое выраженьице. Странноватое
такое, но притом и неприятное, раздражающее, беспокоящее и даже слегка пугающее
выраженьице. Я глядел на трактирщика почти с ненавистью. Где-то неподалеку
тихонько сопел дворник. Где-то на улице прогрохотала пустая телега. Пьяная
голова Ковыряхина таила в своей глубине какие-то мысли. Они были скрыты под
волосами, под кожей, под черепными костями, в лобных долях ковыряхинского
мозга. Они прятались за туманной пеленой ковыряхинского невнятного взора. Эти
мысли следовало вытряхнуть наружу. Эти мысли следовало пощупать.
Взяв трактирщика за плечи, я стал трясти его. Сначала легонько, потом сильнее,
а после изо всех сил. Наполненная потаенными мыслями голова моталась из стороны
в сторону.
-- Что вы делаете, сударь! -- восклицал бедный Ковыряхин. -- Оставьте меня!
Господь с вами! Вы же мне голову оторвете! -- кричал он. -- Да вы безумец! Я
сейчас полицию!.. -- вопил он все громче и громче.
Голова его, казалось, держалась уже на ниточке, но мысли не высыпались на стол.
Ковыряхин, упорствуя, скрывал свои мысли.
Я утомился и перестал трясти. Трактирщик заплакал.
-- Сударь, я к вам душевно... Я вам о жизни своей... Я вам то, что никогда
никому... А вы-с!

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 : 166 : 167 : 168 : 169 : 170 : 171 : 172 : 173 : 174 : 175 : 176 : 177 : 178 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.