Случайный афоризм
Мы думаем особенно напряженно в трудные минуты жизни, пишем же лишь тогда, когда нам больше нечего делать. Лев Шестов
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

неслись какие-то истошные вопли. Курсистки что-то кричали, перегнувшись через
балюстраду и приставив ладонь рупором ко рту. На эстраду летели букеты цветов и
записки. Моя соседка спрятала лицо в ладони. Плечи ее прыгали. Я осторожно
положил бинокль ей на колени.
Ксения низко кланялась, улыбаясь и прижимая к груди обнаженные по локоть руки.
Синий камень на ее плече то вспыхивал, то гас. Складки шлейфа извивались и
ломались у ее ног. Подойдя к роялю, она взяла за руку аккомпаниатора и подвела
его к краю эстрады. Аккомпаниатор тоже кланялся, тоже улыбался, и ему тоже
бросали цветы. Наконец он вернулся на свое место, но публика не успокаивалась.
Ксюша махала рукою хорам и кланялась, кланялась, кланялась во все стороны.
"Спина небось заболит от поклонов?" -- подумал я, и в этот миг, в этот самый
миг в первых рядах появилась та самая узкоплечая, сутулая фигура в том самом
черном сюртуке.
Фигура двигалась между креслами к проходу.         К проходу! Вот она уже в
проходе, вот метнулась к эстраде. К эстраде! Вот она уже рядом с Ксенией!
Рядом! Вот поднялась длинная черная рука, и в руке было тоже что-то черное и
продолговатое. Из этого черного, из его тонкого конца, вырвался язычок желтого
пламени.
Ксюша вдруг странно выпрямилась, схватилась рукою за грудь и стала снова
сгибаться в поклоне, медленно, медленно, как бы нехотя сгибаться в глубоком,
глубоком, глубоком поклоне.
В зале стало тихо. Затем раздался тонкий женский вопль. Все повскакали с мест.
Человек в черном исчез в толпе. Сквозь невообразимый шум доносились свистки
полицейских.
Когда я пробился на эстраду, Ксению уже положили на рояль. Вся белая,
неподвижная и какая-то плоская лежала она на черной плоской крышке рояля. Шлейф
свешивался на пол. Около нее суетились двое. Кажется, это были доктора из
публики. Внизу по проходу уносили закутанное в пурпурный бархат растерзанное
тело несчастного трактирщика.
Протиснувшись к роялю, я взял Ксюшу за руку. Рука была теплая, мягкая и будто
бы еще живая. На Ксюшиной груди по платью расплылось большое кровавое пятно. В
широко открытых Ксюшиных глазах остановилось изумление. Брови были высоко
подняты, а полуоткрытый рот был еще влажен и прекрасен.        Я наклонился и в
последний раз поцеловал ее губы. И ощутил на губах кисловатый вкус смерти.
Ничего больше не видя, натыкаясь на чьи-то тела и спотыкаясь о чьи-то ноги, я
спустился в зал и стал пробираться к выходу.
Выйдя на улицу, поворачиваю налево. Михайловская, то есть улица Бродского,
пустынна. Около Европейской, как всегда, стоят элегантные, новенькие финские
автобусы. Гляжу на окна филармонии. Они темны. Возвращаюсь назад. Двери
филармонии закрыты, у дверей висит табличка с надписью:



СЕГОДНЯ КОНЦЕРТА НЕТ


Дойдя до угла Невского, я останавливаюсь. Идет снег. Идет медленный, бесшумный,
крупный, красивый снег. Он падает мне на плечи, щекочет лоб, повисает на усах и
бороде.
Стою и гляжу на проносящиеся, уже редкие, машины. Стою и гляжу, как удаляются,
растворяясь в снежной пелене, их красные огни. Неподалеку стоит милиционер в
полушубке. Он поглядывает на меня с недоверием. Он думает, что я пьян и потому
так долго безо всякого смысла торчу здесь, под снегом. Да, несомненно, он
думает именно так. Да, конечно я похож на пьяного.
Спускаюсь в подземный переход. На стенах висят афиши разных театров и
классически строгие афиши филармонии. Среди прочих висит очень старая,
потускневшая афиша, отпечатанная шрифтом в стиле "модерн".




1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 : 166 : 167 : 168 : 169 : 170 : 171 : 172 : 173 : 174 : 175 : 176 : 177 : 178 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.