Случайный афоризм
Посулы авторов - то же, что обеты влюбленных. Бенджамин Джонсон
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

как обрывок вчерашней газеты, как пустой спичечный коробок. Время всесильно.
Намерения его неизвестны. Поведение его необъяснимо. Можно лишь твердить
исступленно: зачем? зачем? зачем? -- и бессильно сжимать кулаки. Можно еще
скрежетать зубами при этом. Ксения мертва. Ее похоронят на С...ком кладбище. Ее
уже давным-давно похоронили на С...ком кладбище. Она уже много лет лежит там в
сыром и холодном склепе под бетонным полом своей обветшалой часовни.
А комната моя вроде бы растет. Стены раздвинулись, потолок приподнялся. Люстра
-- вон как высоко. Маловата она уже для такой комнаты. Другую надо купить,
побольше. И лучше старинную, в стиле "модерн". На днях видел в комиссионке --
вполне приличная люстра в хорошей сохранности. Даже софиты старые уцелели. Но
странно -- потолок уходит все выше и выше. Да и стены разошлись так широко,
будто их и нет совсем. Да, да, их уже нет. И не в комнате я уже, а на площади,
заполненной безликим, молчаливым, придуманным мною народом. И не ночь это
зимняя, снежная, а летний солнечный день. Однако на небе, на темноголубом
глубоком небе сияют крупные, сочные крымские звезды. Я лежу на своей тахте под
солнцем и звездами посреди обширной площади, окруженный толпой неподвижных
людей, у которых нет и намека на лица.
Возникает какой-то легкий шум. Толпа расступается, образуется свободный
коридор. В конце коридора показываются другие люди, с лицами. Они направляются
ко мне, они приближаются. Впереди Ксюша со шлейфом, изящно переброшенным через
руку. Идет и улыбается, как ни в чем не бывало. И на платье никаких следов
крови. Притворщица! А я-то поверил, что она умерла! А я-то убивался! А я-то
горевал! За Ксюшей в джинсах и пушистом свитере семенит Настя. Она тоже
улыбается и машет мне белой красивой ладонью. Далее -- Знобишин. В обеих его
руках бутылки шампанского. Он приветственно подымает их над головой и тоже
улыбается во весь рот. Рядом с ним злодей Ковыряхин в своей васильковой рубахе.
Он тащит самовар. Из самовара струится пар. На губах у Ковыряхина вовсе не
ковыряхинская улыбка -- она какая-то по-детски простодушная. Из-за самовара
выглядывает бандитская физиономия Дмитрия. Этот улыбается только глазами,
только чуть-чуть. А вот и подполковник Одинцов. Он в парадной форме, с
аксельбантами и с двумя крестами на выпуклой груди. Поглаживая рукой в белой
перчатке свои пышные вороные усы, он улыбается строго, по-военному.
И вот они все подходят ко мне. А я все лежу. "Надо бы встать, -- думаю, -- что
же это я валяюсь?" Но почему-то не встаю. Вот они окружили меня. Смотрят.
Улыбаются. "Слава богу, все живы! -- радуюсь я. -- Хорошо, что все закончилось
благополучно".
Ксюша склоняется надо мною и целует меня в лоб. Потом и Настя, не переставая
улыбаться и, видимо, с трудом сдерживая смех, целует меня в висок. И Знобишин
тоже целует. "Ах вот оно что! -- догадываюсь я наконец. -- Все они живы, а я
помер. Потому и лежу, как колода, пальцем мне не шевельнуть. Как же это
получилось? Но хорошо, что я, а не Ксюша, хорошо, что я! Только непонятно,
почему им весело. Непонятно".
Ковыряхин ставит на землю самовар и тоже прикладывается к моему виску. О
лицемер! О безумец!       О гнусный убийца! Впрочем, Ксюша-то жива. Вот она
что-то шепчет на ухо Настасье. Та понимающе кивает головой. Подружились
девочки! Быстро! Тут же, у моего хладного, еще не погребенного тела!
Одинцов, прежде чем чмокнуть меня в переносицу, неторопливо крестится. Его
ордена самодовольно звякают. Его аксельбанты торжествующе шуршат. Он-то небось
ликует. И благодарит Бога. Уж не он ли меня и застрелил в состоянии аффекта? С
дуэлью дело не вышло, а аффект штука верная. Как оно все повернулось,
оказывается! Сейчас они меня хоронить будут, улыбаясь.
Какой-то громкий звук -- не то звериный рык, не то горный обвал, не то шквал
аплодисментов (опять Ксении аплодируют?) разносится над площадью. Все исчезает.
Я лежу в своей комнате. За окном по ночной улице прогромыхал тяжелый самосвал:
в городе убирают снег.
Подымаюсь с постели, подхожу к столу, нащупываю коробок, зажигаю свечи и сажусь
перед Ксюшиной фотографией. Сижу долго, пока свечи не сгорают.

                         ГЛАВА ВОСЬМАЯ


1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 : 166 : 167 : 168 : 169 : 170 : 171 : 172 : 173 : 174 : 175 : 176 : 177 : 178 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.