Случайный афоризм
Тему не выбирают. В том и состоит секрет шедевра, что тема есть отражение темперамента писателя. Гюстав Флобер
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

Задний, плоский, будто срезанный пилой, некрасивый фасад театра. На льду канала
валяются рваные театральные афиши.
Площадь. Похожий на резную шкатулку, компактный дворец за высокой, ажурной
чугунной     оградой.
Мост. Слева и справа широкая река, покрытая колючим  битым  льдом.  Слева,  и
справа,  и  над  головой -- пространство. Оно беспредельно, как на моих
картинах. В отдалении -- опрокинутые вершинами вниз конусы белого пара,
извергаемого полосатыми трубами электростанции. Поблизости -- впавшие в зимнюю
спячку буксиры.
Набережная. Чугунные цепи на набережной. Маленькое кафе на набережной.
Мраморные столики. Кофейный, блестящий никелем, аппарат. Чашки и блюдца.
Бутылки. Фасованный сахар в обертке. Аромат крепкого кофе. Разговор за соседним
столиком:
-- Я им говорю: да побойтесь вы бога!
-- А они?
-- А они хохочут. Тут я не выдержал и...
-- Ну и правильно! Чего церемониться?
-- Вот и я так думаю.
Снова набережная. Силуэт стройного бронзового человека, стоящего в позе
Бонапарта, выигрывающего очередное сражение. Узорчатая кирпичная церковь,
воздвигнутая в самом конце добродушного девятнадцатого столетия с
подобострастной оглядкой на уже изрядно удалившийся в историю семнадцатый
век.
Поворачиваю на улицу, влекущую меня на север, прямехонько на север, в дымку
интригующей, что-то обещающей и настораживающей перспективы. По сторонам вполне
пристойные фасады зданий, возникших в ту эпоху, когда бедняжка архитектура была
скромна до крайности и по-школярски твердила давно уже пройденное и
затверженное. Но иногда проскальзывают мимо и другие фасады. В них запечатлела
себя несмелая попытка пролепетать что-то новое. Их игривость под стать их
робости, но, в отличие от первых, мертвеннохолодных и как бы окостеневших в
тупой покорности прошлому, они явно живые.
Перемещаясь все далее на север и миновав три оживленных, пересекающих улицу
проспекта, я оказываюсь в тихом, малолюдном месте, которое еще недавно
размещалось на самом краю города, а ныне уже подвинулось в его глубину.
Узкая речушка с желтым, пятнистым льдом. Журчание нечистот, вытекающих из
канализационной трубы. Пар, клубящийся над нечистотами. Полусгнившие сваи.
Лодки, опрокинутые вверх дном и покрытые толстыми снежными тюфяками. Невдалеке
зияет арка кладбищенских ворот. Из-за нее виднеется приземистый купол небольшой
церкви.
Кладбище старое, запущенное. Здесь давно не хоронят. Покосившиеся кресты.
Полуразрушившиеся монументы. Ржавые решетки ветхих оград. Рухнувшие на землю
стволы мертвых деревьев.
Подхожу к церкви. У входа -- скамейка. На ней сидят старушки в черных платках.
Одна рассказывает:
-- И вот, гляжу, входит он, такой веселый-веселый. Но не пьяный. Совсем
трезвый. И в глазах чертики так и прыгают, так и прыгают. Оробела я, хотела
перекреститься, да не могу. Хотите верьте, хотите нет. Рука будто не моя, будто
чужая...
Рядом со старушками кишение и гуканье голубей, с жадностью клюющих пшено.
Головы их не видны, торчат одни хвосты. Сверху, с деревьев, в эту шевелящуюся
массу хвостов камнем падают опоздавшие  птицы.
-- А он мне и говорит: "Ты, бабка Фетинья, руку-то опусти! Устанет рука-то!"
Так, помню, и сказал -- устанет рука...
Я люблю старые кладбища. В их печальной заброшенности есть поэзия и сила. Они
вырывают душу из потока сиюминутности и подталкивают ее к башне непреходящего.
А это кладбище я знаю с детства. Тогда, едва узнав о существовании смерти, я
боялся его панически. Когда родители водили меня сюда на прогулку, я стыдился
своего ужаса и боролся с ним изо всех сил. "Ты чего такой бледный?" --
спрашивал меня отец. И я бледнел еще больше.
Мне нравится разглядывать старые памятники и читать надгробные надписи. Их

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 : 166 : 167 : 168 : 169 : 170 : 171 : 172 : 173 : 174 : 175 : 176 : 177 : 178 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.