Случайный афоризм
Поэт - властитель вдохновенья. Он должен им повелевать. Иоганн Вольфганг Гёте
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

за очками (может быть, их и нет совсем -- вместо них очки?). -- А ведь неплохо
пела, вовсе неплохо! -- добавляет старичок и, повернувшись ко мне спиной,
медленно удаляется. Сделав несколько шагов, он оглядывается, и опять очки его
сверкают недобрым блеском. И глаза по-прежнему отсутствуют.
Гляжу ему вслед. Гляжу, как он движется между памятниками, сам похожий на
памятник, на ходячее надгробие в шапке пирожком и в очках. Гляжу, как он
исчезает за монументами, как он растворяется в этом заброшенном городе
позабытых мертвецов. Может быть, он тоже мертвец? Сейчас спустится по лесенке
на дно склепа, уляжется в гроб, прикроется крышкой и будет лежать, как лежал, и
будет лежать спокойно?
Возвращаюсь к церкви. Подхожу к паперти. Подымаюсь по ступеням. Снимаю шапку.
Запах ладана, колеблющееся пламя свечей, неподвижные огоньки лампад, яркая
позолота иконостаса, белые полотенца на иконах, вкрадчивый голос священника.
Стою, слушаю.
-- Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна
Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших...
Рядом со мною ничком на полу маленькая серенькая старушонка -- серенькое
пальтишко, серенький платок на голове, серенькие валенки. Как мышь. И совсем не
шевелится...
Покупаю в киоске свечу за рубль и зажигаю ее у образа Богоматери (глаза
огромные, младенца держит крепко, судорожно сжимая его тельце, будто боится --
вот-вот отнимут). Шепчу еле слышно:
-- Помяни... Мария, позабытую Ксению Брянскую. Если не трудно.
Выйдя из кладбищенских ворот, я натыкаюсь на вечерние сумерки. Они бесшумно,
ловко пробираются в город и располагаются в нем с комфортом. Наступает их
час.
Сумерки просачиваются в переулки и наполняют доверху дворы-колодцы. Подворотни
уже целиком во власти сумерек. Здесь густеет, уплотняется темнота. Сумерки
прорываются на улицы и льются в обширные резервуары площадей. Они подымаются
все выше и выше, к верхним этажам домов. Они подкрадываются к карнизам и
заползают на крыши. Они грозят городу полнейшим затоплением. Они упорны и
целеустремленны. Безнаказанность их действий очевидна. Город не пытается
защищаться, он покорился судьбе, он обречен.
Двигаюсь, раздвигая полумрак своим телом. Он тотчас же смыкается за мною. Плыву
в полумраке, рассекая его грудью, разгребая его руками, ощущая его упругое
сопротивление. Рядом со мною плывут прохожие, чуть поодаль проплывают автобусы
и такси.
Я питаю слабость к сумеречному вечернему городу. Меня волнует этот искушающий,
ненадежный, обманчивый час полутьмы-полусвета, когда фонари еще не зажглись,
когда исчезают объемы и на их месте остаются только силуэты, когда царит синее
и фиолетовое, лишь кое-где исчерканное красными, белыми и зелеными каракулями
уже горящего неона. Я люблю этот час сожалений о навеки утраченном прошедшем
дне и неясных надежд на благоразумие грядущей ночи. В этот час прохожие
лишаются лиц. Безликость придает им значительность, превращая их из людей
каких-то в людей вообще, в тех людей, которые обитают на моих картинах. А лицо
города в полумраке становится неузнаваемым и даже слегка враждебным. Я боюсь
смотреть в него. Но все же смотрю.
Иду по длинному, безнадежно прямому проспекту, ось которого прочерчена
светящейся линией уже зажженных ламп. Гляжу в освещенные витрины.
...Забыта. Отчего же забыта, если хорошо пела? Отчего же время поступило с ней
так жестоко? В чем провинилась она перед вечностью и потомками? Или вечность
столь прожорлива, а потомки столь неблагодарны? Или все-таки она пела не так уж
здорово? Так себе пела? И слава ее была незаслуженной, и успех ее был
случаен?
Витрина магазина игрушек. Большой надувной крокодил. Хвост у него толстый.
Морда у него добрая. Довольно обаятельный крокодил. Рядом кукла-блондинка с
круглыми голубыми глазами. Немножко похожа на Анастасию. Смотрит на меня с
удивлением. Чего во мне удивительного? Тут же оранжевый плюшевый медведь.
Почему, собственно, оранжевый? Вопрос, впрочем, бессмысленный. Отчего же не
быть ему оранжевым? Очень красивый ярко-оранжевый медведь. И еще какой-то зверь

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 : 166 : 167 : 168 : 169 : 170 : 171 : 172 : 173 : 174 : 175 : 176 : 177 : 178 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.