Случайный афоризм
Почему поэты так часто воспевали луну? Не потому ли, что она озаряет жизнь мечтателей и влюбленных? Мигель де Унамуно
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

за очками (может быть, их и нет совсем -- вместо них очки?). -- А ведь неплохо
пела, вовсе неплохо! -- добавляет старичок и, повернувшись ко мне спиной,
медленно удаляется. Сделав несколько шагов, он оглядывается, и опять очки его
сверкают недобрым блеском. И глаза по-прежнему отсутствуют.
Гляжу ему вслед. Гляжу, как он движется между памятниками, сам похожий на
памятник, на ходячее надгробие в шапке пирожком и в очках. Гляжу, как он
исчезает за монументами, как он растворяется в этом заброшенном городе
позабытых мертвецов. Может быть, он тоже мертвец? Сейчас спустится по лесенке
на дно склепа, уляжется в гроб, прикроется крышкой и будет лежать, как лежал, и
будет лежать спокойно?
Возвращаюсь к церкви. Подхожу к паперти. Подымаюсь по ступеням. Снимаю шапку.
Запах ладана, колеблющееся пламя свечей, неподвижные огоньки лампад, яркая
позолота иконостаса, белые полотенца на иконах, вкрадчивый голос священника.
Стою, слушаю.
-- Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна
Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших...
Рядом со мною ничком на полу маленькая серенькая старушонка -- серенькое
пальтишко, серенький платок на голове, серенькие валенки. Как мышь. И совсем не
шевелится...
Покупаю в киоске свечу за рубль и зажигаю ее у образа Богоматери (глаза
огромные, младенца держит крепко, судорожно сжимая его тельце, будто боится --
вот-вот отнимут). Шепчу еле слышно:
-- Помяни... Мария, позабытую Ксению Брянскую. Если не трудно.
Выйдя из кладбищенских ворот, я натыкаюсь на вечерние сумерки. Они бесшумно,
ловко пробираются в город и располагаются в нем с комфортом. Наступает их
час.
Сумерки просачиваются в переулки и наполняют доверху дворы-колодцы. Подворотни
уже целиком во власти сумерек. Здесь густеет, уплотняется темнота. Сумерки
прорываются на улицы и льются в обширные резервуары площадей. Они подымаются
все выше и выше, к верхним этажам домов. Они подкрадываются к карнизам и
заползают на крыши. Они грозят городу полнейшим затоплением. Они упорны и
целеустремленны. Безнаказанность их действий очевидна. Город не пытается
защищаться, он покорился судьбе, он обречен.
Двигаюсь, раздвигая полумрак своим телом. Он тотчас же смыкается за мною. Плыву
в полумраке, рассекая его грудью, разгребая его руками, ощущая его упругое
сопротивление. Рядом со мною плывут прохожие, чуть поодаль проплывают автобусы
и такси.
Я питаю слабость к сумеречному вечернему городу. Меня волнует этот искушающий,
ненадежный, обманчивый час полутьмы-полусвета, когда фонари еще не зажглись,
когда исчезают объемы и на их месте остаются только силуэты, когда царит синее
и фиолетовое, лишь кое-где исчерканное красными, белыми и зелеными каракулями
уже горящего неона. Я люблю этот час сожалений о навеки утраченном прошедшем
дне и неясных надежд на благоразумие грядущей ночи. В этот час прохожие
лишаются лиц. Безликость придает им значительность, превращая их из людей
каких-то в людей вообще, в тех людей, которые обитают на моих картинах. А лицо
города в полумраке становится неузнаваемым и даже слегка враждебным. Я боюсь
смотреть в него. Но все же смотрю.
Иду по длинному, безнадежно прямому проспекту, ось которого прочерчена
светящейся линией уже зажженных ламп. Гляжу в освещенные витрины.
...Забыта. Отчего же забыта, если хорошо пела? Отчего же время поступило с ней
так жестоко? В чем провинилась она перед вечностью и потомками? Или вечность
столь прожорлива, а потомки столь неблагодарны? Или все-таки она пела не так уж
здорово? Так себе пела? И слава ее была незаслуженной, и успех ее был
случаен?
Витрина магазина игрушек. Большой надувной крокодил. Хвост у него толстый.
Морда у него добрая. Довольно обаятельный крокодил. Рядом кукла-блондинка с
круглыми голубыми глазами. Немножко похожа на Анастасию. Смотрит на меня с
удивлением. Чего во мне удивительного? Тут же оранжевый плюшевый медведь.
Почему, собственно, оранжевый? Вопрос, впрочем, бессмысленный. Отчего же не
быть ему оранжевым? Очень красивый ярко-оранжевый медведь. И еще какой-то зверь

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 : 166 : 167 : 168 : 169 : 170 : 171 : 172 : 173 : 174 : 175 : 176 : 177 : 178 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.