Случайный афоризм
Улучшать нравы своего времени - вот цель, к которой должен стремиться каждый писатель, если он не хочет быть только "увеселителем публики". Оноре де Бальзак
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

нуждалась.
"Вот тебе и толстуха! -- думаю я. -- Вот тебе и лохматые брови, сросшиеся на
переносице! Вот тебе и бородавка над верхней губой! Вот тебе и цыганская шаль
на необъятных плечах! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Вот оно, оказывается,
как!"
-- Слушай, Знобишин, подари мне эту фотографию! -- произношу я голосом тусклым
и не своим.
-- Зачем она тебе, старина? -- изумляется Знобишин. -- Зачем тебе эта
покойница? У тебя же Настя есть! Живая Настя!
-- Подари, Знобишин! -- повторяю я мрачно, почти шепотом.
Настины глаза округляются и темнеют. Настя смотрит на меня со страхом.
-- Нет, старина, не подарю! -- говорит Знобишин с неожиданной для него
жесткостью, и я чувствую, что его реденькая бороденка, его длинные прямые
волосы, его короткие пальцы почти без ногтей мне невыносимо противны.
-- А не хочется ли тебе, Знобишин, хотя бы иногда писать что-нибудь другое и
как-нибудь иначе? -- спрашиваю я неожиданно для себя.
-- Нет, не хочется, -- спокойно отвечает Знобишин, -- совсем не хочется. Не мое
это дело. Твое это дело. Каждому свое, старина. Ты творишь для вечности, а я
для завтрашнего вторника и послезавтрашней среды. У этих скромных дней текущей
недели есть свои культурные запросы. Вот я их и удовлетворяю. Это моя миссия.
-- А почему же ты, Знобишин, столь уверен, что создан всего лишь для вторника?
Почему ты столь непритязателен и столь кроток? Никто ведь не обрекал тебя на
служение текущей неделе, ты сам себя на это безжалостно обрек!
-- А потому что я знаю, на что способен, и не обольщаюсь наивными надеждами.
Лучше синица в руке, чем журавль в небе.
-- И ты не тоскуешь по журавлю?
-- Тоскую иногда. Особенно, когда его вижу.           К примеру, когда вижу
твою живопись.
-- Но ведь когда-то, Знобишин, я писал совсем как ты: "Натюрморт с двумя
луковицами", "Тучкова набережная", "Озерная тишина"... И ничто не говорило мне
о том, что я могу писать иначе.
-- Если  стал  писать  так,  значит,  что-то  говорило, -- замечает Знобишин
довольно резонно.
-- Давайте поболтаем о чем-нибудь другом! -- предлагает Настя, глядя на
Брянскую. -- Интересно, как она пела? Пластинки, наверное, сохранились.
"Такое хрупкое созданье не могло петь басом, -- размышляю я. -- Значит, все не
так, как мне думалось. Но когда же она умерла? На фотокарточке ей лет тридцать,
а фотографировалась она, судя по одежде, не позже середины девятисотых годов.
Часовня же построена в стиле конца девятисотых -- начала девятьсот десятых...
Значит, умерла она совсем молодой, ей и сорока еще не было небось. Но отчего
она покинула этот мир так рано? Что с нею случилось?"
-- Ты не знаешь, отчего умерла Брянская? -- спрашиваю я Знобишина.
-- Понятия не имею! -- отвечает он. -- Да разве это важно?
-- Важно, Знобишин, очень важно. Страшно важно! Неужели ты сам не понимаешь,
как это важно? Молодая, красивая, талантливая женщина вдруг погибает, а тебе
наплевать! А ты и в ус не дуешь! А ты сидишь себе в своей мансарде и шампанское
хлещешь! Хорош ты, Знобишин, нечего сказать!
-- Оставь ты его в покое! -- произносит Настя дрожащим голосом и швыряет
фотографию на тахту. -- Что ты к нему привязался! -- кричит Настя, и я понимаю,
что она сейчас заплачет, что пора доставать ей из сумочки успокоительные
таблетки, что это надолго, не менее чем на полчаса, что я уже вообще устал от
всего этого, что мне все это уже изрядно надоело, что мне все это уже просто
осточертело, что я... что она...       что нам... 
-- Успокойся, Настасья, -- говорю я сквозь      зубы. -- Как тебе не стыдно!
Было бы из-за чего! Разве так можно? Куда это годится? Ведь Брянская
давным-давно умерла! Ты понимаешь, она умерла за тридцать лет до моего
рождения! Ты понимаешь, понимаешь это, Настасья? За тридцать лет до моего
рождения!       И за сорок до твоего! За сорок!
-- Откуда ты это знаешь? -- всхлипывает Настя.
Я молчу. Почему-то мне не хочется говорить о кладбище и о часовне. И еще я

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 : 166 : 167 : 168 : 169 : 170 : 171 : 172 : 173 : 174 : 175 : 176 : 177 : 178 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.