Случайный афоризм
Ни один великий поэт не может не быть одновременно и большим философом. Сэмюэл Тейлор Колридж
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

нуждалась.
"Вот тебе и толстуха! -- думаю я. -- Вот тебе и лохматые брови, сросшиеся на
переносице! Вот тебе и бородавка над верхней губой! Вот тебе и цыганская шаль
на необъятных плечах! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Вот оно, оказывается,
как!"
-- Слушай, Знобишин, подари мне эту фотографию! -- произношу я голосом тусклым
и не своим.
-- Зачем она тебе, старина? -- изумляется Знобишин. -- Зачем тебе эта
покойница? У тебя же Настя есть! Живая Настя!
-- Подари, Знобишин! -- повторяю я мрачно, почти шепотом.
Настины глаза округляются и темнеют. Настя смотрит на меня со страхом.
-- Нет, старина, не подарю! -- говорит Знобишин с неожиданной для него
жесткостью, и я чувствую, что его реденькая бороденка, его длинные прямые
волосы, его короткие пальцы почти без ногтей мне невыносимо противны.
-- А не хочется ли тебе, Знобишин, хотя бы иногда писать что-нибудь другое и
как-нибудь иначе? -- спрашиваю я неожиданно для себя.
-- Нет, не хочется, -- спокойно отвечает Знобишин, -- совсем не хочется. Не мое
это дело. Твое это дело. Каждому свое, старина. Ты творишь для вечности, а я
для завтрашнего вторника и послезавтрашней среды. У этих скромных дней текущей
недели есть свои культурные запросы. Вот я их и удовлетворяю. Это моя миссия.
-- А почему же ты, Знобишин, столь уверен, что создан всего лишь для вторника?
Почему ты столь непритязателен и столь кроток? Никто ведь не обрекал тебя на
служение текущей неделе, ты сам себя на это безжалостно обрек!
-- А потому что я знаю, на что способен, и не обольщаюсь наивными надеждами.
Лучше синица в руке, чем журавль в небе.
-- И ты не тоскуешь по журавлю?
-- Тоскую иногда. Особенно, когда его вижу.           К примеру, когда вижу
твою живопись.
-- Но ведь когда-то, Знобишин, я писал совсем как ты: "Натюрморт с двумя
луковицами", "Тучкова набережная", "Озерная тишина"... И ничто не говорило мне
о том, что я могу писать иначе.
-- Если  стал  писать  так,  значит,  что-то  говорило, -- замечает Знобишин
довольно резонно.
-- Давайте поболтаем о чем-нибудь другом! -- предлагает Настя, глядя на
Брянскую. -- Интересно, как она пела? Пластинки, наверное, сохранились.
"Такое хрупкое созданье не могло петь басом, -- размышляю я. -- Значит, все не
так, как мне думалось. Но когда же она умерла? На фотокарточке ей лет тридцать,
а фотографировалась она, судя по одежде, не позже середины девятисотых годов.
Часовня же построена в стиле конца девятисотых -- начала девятьсот десятых...
Значит, умерла она совсем молодой, ей и сорока еще не было небось. Но отчего
она покинула этот мир так рано? Что с нею случилось?"
-- Ты не знаешь, отчего умерла Брянская? -- спрашиваю я Знобишина.
-- Понятия не имею! -- отвечает он. -- Да разве это важно?
-- Важно, Знобишин, очень важно. Страшно важно! Неужели ты сам не понимаешь,
как это важно? Молодая, красивая, талантливая женщина вдруг погибает, а тебе
наплевать! А ты и в ус не дуешь! А ты сидишь себе в своей мансарде и шампанское
хлещешь! Хорош ты, Знобишин, нечего сказать!
-- Оставь ты его в покое! -- произносит Настя дрожащим голосом и швыряет
фотографию на тахту. -- Что ты к нему привязался! -- кричит Настя, и я понимаю,
что она сейчас заплачет, что пора доставать ей из сумочки успокоительные
таблетки, что это надолго, не менее чем на полчаса, что я уже вообще устал от
всего этого, что мне все это уже изрядно надоело, что мне все это уже просто
осточертело, что я... что она...       что нам... 
-- Успокойся, Настасья, -- говорю я сквозь      зубы. -- Как тебе не стыдно!
Было бы из-за чего! Разве так можно? Куда это годится? Ведь Брянская
давным-давно умерла! Ты понимаешь, она умерла за тридцать лет до моего
рождения! Ты понимаешь, понимаешь это, Настасья? За тридцать лет до моего
рождения!       И за сорок до твоего! За сорок!
-- Откуда ты это знаешь? -- всхлипывает Настя.
Я молчу. Почему-то мне не хочется говорить о кладбище и о часовне. И еще я

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 : 166 : 167 : 168 : 169 : 170 : 171 : 172 : 173 : 174 : 175 : 176 : 177 : 178 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.