Случайный афоризм
Писать - всё равно что добывать жемчуг, а публиковать написанное - всё равно что метать его перед свиньями. Бауржан Тойшибеков
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

молчу потому... по той причине... Нет, право, странно, почему я молчу. Нет,
черт возьми, почему же я все-таки молчу? Кажется, я и сам сомневаюсь, и сам не
уверен...
-- Нет, нет, этого не может быть! Это абсурд! -- кричу я и ударяю пустой
бутылкой о столик.
-- Чего не может быть? -- спрашивает Настя шепотом. Она уже не плачет. И в
глазах ее уже нет ни капли синевы.

                         ГЛАВА ВТОРАЯ

Февраль заканчивает свои дела и удаляется. Март приходит с видом решительным, но
ведет себя двусмысленно и трусливо. По утрам у пешеходов подняты воротники и
опущены уши меховых шапок. Пар струится из их ноздрей и, клубясь, вырывается
изо ртов. Пар оседает инеем на волосах, на ресницах, на усах и на бородах. Но с
карнизов свисают огромные сосульки, угрожающие здоровью и самой жизни
вышеупомянутых пешеходов, а днем явственно слышен стук капели. Слышится также
попискивание каких-то пичуг, то ли уже вернувшихся из южных стран, то ли
молчавших всю зиму и теперь подающих голос. Хотя еще холодно, уже много света.
По вечерам свет с неохотой покидает небосклон, подолгу задерживаясь на кромке
горизонта и удивляя горожан немыслимым колоритом вполне весенних, щедрых на
эффекты закатов. Иногда же март ни с того ни с сего заваливает город рыхлым
свежим снегом, так что по улицам не проехать и не пройти. В такую погоду я
наслаждаюсь зрелищем облепленных снегом решеток, фонарей и деревьев и подолгу
наблюдаю, как дети с усердием воздвигают снежную бабу или, вопя от
удовольствия, кидаются снежками.
Осторожно ступая по скользкому притоптанному снегу, шагаю вдоль
чугунной ограды канала. Останавливаюсь у моста. Гляжу на мост. По нему проходят
люди и пробегают собаки. По нему проезжают грузовики, автобусы и такси. По нему
проезжает ... коляска. Черная, с поднятым верхом... лошадь гнедая... кучер
подпоясан голубым кушаком...
Коляска сворачивает на набережную и останавливается перед пятиэтажным жилым
домом с фасадом в духе Растрелли. (Много таких фасадов с легкой руки зодчего
Штакеншнейдера появилось в городе сто с лишним лет тому назад. Они напоминают о
временах, не стыдившихся роскоши и не отягощенных пристрастием к благородной
сдержанности.) Чернобородый кучер слезает с козел и скрывается в воротах.
Торопясь, спотыкаясь, загребая снег носками ботинок, придерживая сползающую с
головы шапку, ужасаясь и не веря происходящему, с сердцем оглушительно
бьющимся, с непомерно разросшимся, заполнившим все тело сердцем бегу к пышному,
растреллиевско-штакеншнейдеровскому фасаду, к чернеющей перед ним коляске.
Подбегаю. Коляска, и впрямь, шикарная, новая, видимо, дорогая. Тонкие, но
прочные колеса на резине, небольшие легкие рессоры, зеркально-гладкий, без
единой царапины, черный лак, в котором отражаются моя бледная физиономия,
съехавшая набок шапка, волосы, выбившиеся из-под шапки (поправляю их, запихиваю
их на место). Сбоку от покрытого голубым ковриком сиденья возницы торчит хорошо
начищенный, сияющий желтой латунью фонарь с толстыми гранеными стеклами. Хвост
лошади подобран снизу и перехвачен голубой лентой. Длинная грива тщательно
расчесана. Челка тоже повязана голубым бантом. Сбруя красивая, с мелкими
латунными бляшками и небольшими кистями.
Ставлю ногу на ступеньку, приподымаюсь, заглядываю под навес верха.
Мягкое черное кожаное сиденье. Две голубые бархатные подушки. Запах пряных
духов. На удивленье знакомый запах. Будто бы когда-то, давным-давно...
Звякает уздечка. Лошадь поворачивает голову и косится на меня недоверчиво
большим выпуклым глазом с голубым белком. Соскакиваю в снег. Отхожу к ограде.
Жду.
Мимо проходит девица в толстой, будто надутой куртке и в мужской, косматой
собачьей шапке. Ее джинсы заправлены в высокие сапоги. На сапогах позолоченные
цепочки. У девицы озабоченное выражение лица.
Мимо проходит мальчик лет восьми с ранцем за спиной. Пальтишко на нем
перекосилось -- оно неправильно застегнуто. К тому же оно все белое, -- видно,
только что этот ребенок с наслаждением катался по снегу, барахтался в снегу,

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 : 166 : 167 : 168 : 169 : 170 : 171 : 172 : 173 : 174 : 175 : 176 : 177 : 178 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.