Случайный афоризм
Богатство ассоциаций говорит о богатстве внутреннего мира писателя. Константин Георгиевич Паустовский
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

волосатый горбун в причудливом одеянии, напоминавшем одновременно ливрею,
кафтан петровских времен и еще что-то.
-- Ксения Владимна! Ксения Владимна! Королева ты наша! Красавица ты наша!
Бесподобная ты наша! Ангел ты наш златокрылый! -- запричитал он, сладко
осклабясь и суетливо помогая Брянской снимать   шубку. 
-- Много народу, Пафнутий?
-- Почти никого! Человек пять-шесть. И все трезвые. Воздух свежий, чистый,
хороший. Еще не накурено. Еще не успели дыму этого смрадного напустить.
В уютном зале с низкими крутыми сводами все было как-то не так. Стены и потолок
были выкрашены в голубой цвет. С потолка свисал сделанный из папье-маше большой
голубой жираф. За стойкой возвышался огромный резной буфет в русском стиле,
уставленный многочисленными фарфоровыми чайниками, все они были голубые. Тут же
сиял свежевычищенной медью пузатый самовар. Чуть поодаль на высоком табурете
красовался граммофон с гигантским цветком гофрированной и тоже голубой трубы.
От стойки отделился высокий, тощий, узкоплечий, светловолосый, безбородый
человек в синей шелковой рубахе с белой подпояской. Согнувшись в три погибели,
он приблизился к нам.
-- Какая честь, Ксень Вдимна! Какая радость! Какой подарок! Какой праздник!
Давненько не навещали-с! Чуть ли не с Рождества! Думал, грешным делом, уж и
запамятовали нас совсем! Извольте вот сюда! Ваше любимое место. Никого не
сажаем. Все ждем: вдруг вспомните-с, снизойдете-с, заглянете-с? Вдруг
облагодетельствуете и предстанете взору-с? Вдруг озарите чуланчик наш светом
своим дивным? Что прикажете подать?
-- Кофе, -- сказала Брянская. -- Покрепче, погорячее. И с коньяком.
-- Сию минуту-с!
Она сидела напротив меня, сцепив пальцы рук на скатерти, и спокойно смотрела
мне в глаза. На ней была та самая белая кофточка со стоячим узким
воротничком.
На груди лежало то самое ожерелье из крупного жемчуга.
-- Я люблю здесь бывать одна. Это мое тайное прибежище. Здесь хорошо. Здесь мне
всегда рады. Здесь все голубое -- это любимый мой цвет.
Люди, сидевшие в отдалении за столиками, начали оглядываться. Оттуда доносился
шепот: "Брянская!.. Брянская! "
Трактирщик принес кофе и коньяк. Чуть задержавшись у столика, скользнул по мне
взглядом.
Она подняла рюмку.
-- Что ж, выпьем. Со свиданьицем, как говорит моя кухарка Стеша!
-- Со свиданьицем! -- сказал я и сделал глоток. Коньяк был неплохой, кажется,
французский.
Трактирщик между тем на цыпочках подкрался к граммофону и стал крутить ручку.
Послышались звуки рояля -- аккомпаниатор играл вступление. И вот зазвучал
женский голос. Он проступал, просачивался, пробирался сквозь шипенье, сипенье,
потрескиванье, постукиванье, как бы сквозь некую завесу, за которой пряталась
невидимая певица.
Голос был красивый и страстный. Голос был грудной, теплый, мягкий, удивительно
женственный. Голос был чистый и сильный. Голос был диковинный. Он тревожил и
завораживал. Он то лился широко, густо и мощно, все затопляя, то журчал
прозрачно и нежно, мягко обтекая невидимые преграды и устремляясь куда-то в
запредельность. В нем было томленье и ликованье. В нем таилась надежда. В нем
сквозила печаль. В нем слышались отзвуки каких-то несчастий и предчувствия
грядущих бед. Казалось, что кто-то, захлебываясь от радости бытия и глядя в
необозримые, озаренные солнцем пространства, стоит на самой кромке жизни, на
самом краю черной бездны. Женщина пела о любви. О любви капризной и
самозабвенной, о земной, грешной, сладостной и горькой любви, о жарких
объятиях, о встречах и прощаниях, о черных муках ревности, о тоске разлуки.
Манера пения была для меня неожиданной, а то, что пелось, я никогда ранее не
слыхал. Мелодия была проста. Стихи были наивны. В интонации чудилось что-то
цыганское, однако цыганки поют по-другому. Слова произносились старомодно, с
дворянским шиком, немного в нос, будто певица с детства знала французский
ничуть не хуже и даже лучше русского. Голос был целиком во власти певицы. Он

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 : 155 : 156 : 157 : 158 : 159 : 160 : 161 : 162 : 163 : 164 : 165 : 166 : 167 : 168 : 169 : 170 : 171 : 172 : 173 : 174 : 175 : 176 : 177 : 178 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.