Случайный афоризм
То, что по силам читателю, предоставь ему самому. Людвиг Витгенштейн
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

     - Все понимаю, - сказал он. - Я же все это пережил. Было время -  это
чувство бессилия и  собственной  подлости  казалось  мне  самым  страшным.
Некоторые, послабее, сходили от этого с ума,  их  отправляли  на  землю  и
теперь лечат. Пятнадцать лет понадобилось мне, голубчик, чтобы понять, что
же самое страшное. Человеческий облик потерять страшно,  Антон.  Запачкать
душу, ожесточиться. Мы здесь боги, Антон, и должны  быть  умнее  богов  из
легенд, которых здешний люд творит кое-как по своему образу и  подобию.  А
ведь ходим по краешку трясины.  Оступился  -  и  в  грязь,  всю  жизнь  не
отмоешься. Горан Ируканский в  "Истории  Пришествия"  писал:  "Когда  бог,
спустившись с неба, вышел к народу из Питанских болот,  ноги  его  были  в
грязи".
     - За что Горана и сожгли, - мрачно сказал Румата.
     - Да, сожгли. А сказано это про  нас.  Я  здесь  пятнадцать  лет.  Я,
голубчик, уж и сны про Землю видеть перестал.  Как-то,  роясь  в  бумагах,
нашел фотографию одной женщины и долго  не  мог  сообразить,  кто  же  она
такая. Иногда я вдруг со страхом осознаю, что я  уже  давно  не  сотрудник
Института, я экспонат музея этого Института,  генеральный  судья  торговой
феодальной республики, и есть в музее зал, куда  меня  следует  поместить.
Вот что самое страшное - войти в роль. В каждом из нас благородный подонок
борется  с  коммунаром.  И  все  вокруг  помогает  подонку,   а   коммунар
один-одинешенек - до Земли тысяча лет и  тысяча  парсеков.  -  Дон  Кондор
помолчал, гладя колени. -  Вот  так-то,  Антон,  -  сказал  он  твердеющим
голосом. - Останемся коммунарами.
     Он не понимает. Да и как ему понять? Ему повезло, он  не  знает,  что
такое серый террор, что такое дон Рэба. Все, чему  он  был  свидетелем  за
пятнадцать лет работы на этой планете, так или иначе укладывается в  рамки
базисной теории. И когда я говорю ему о фашизме, о серых  штурмовиках,  об
активизации мещанства, он воспринимает это  как  эмоциональные  выражения.
"Не шутите с терминологией, Антон! Терминологическая  путаница  влечет  за
собой опасные последствия". Он  никак  не  может  понять,  что  нормальный
уровень средневекового зверства это счастливый  вчерашний  день  Арканара.
Дон Рэба для него - это что-то вроде герцога Ришелье, умный и дальновидный
политик, защищающий абсолютизм от феодальной  вольницы.  Один  я  на  всей
планете вижу страшную тень, наползающую на страну, но как раз я и не  могу
понять, чья это тень и зачем...  И  где  уж  мне  убедить  его,  когда  он
вот-вот, по глазам видно, пошлет меня на Землю лечиться.
     - Как поживает почтенный Синда? - спросил он.
     Дон  Кондор  перестал  сверлить  его  взглядом  и  буркнул:  "Хорошо,
благодарю вас". Потом он сказал:
     - Нужно, наконец, твердо понять, что  ни  ты,  ни  я,  никто  из  нас
реально ощутимых плодов своей работы не увидим. Мы не физики, мы историки.
У нас единицы времени не секунда, а век, и дела наши это даже не посев, мы
только  готовим  почву  для  посева.  А  то  прибывают  порой  с  Земли...
энтузиасты, черт бы их побрал... Спринтеры с коротким дыханием...
     Румата криво усмехнулся и без особой надобности принялся  подтягивать
ботфорты. Спринтеры. Да, спринтеры были.
     Десять лет назад Стефан Орловский, он же дон  Капада,  командир  роты
арбалетчиков его  императорского  величества,  во  время  публичной  пытки
восемнадцати эсторских ведьм приказал  своим  солдатам  открыть  огонь  по
палачам, зарубил имперского судью и двух судебных приставов и  был  поднят
на копья дворцовой охраной. Корчась в предсмертной муке, он кричал: "Вы же
люди! Бейте их, бейте!" - но мало кто слышал его за  ревом  толпы:  "Огня!
Еще огня!.."
     Примерно в то же время в другом полушарии  Карл  Розенблюм,  один  из
крупнейших знатоков крестьянских войн в Германии и Франции, он же торговец
шерстью Пани-Па, поднял восстание мурисских  крестьян,  штурмом  взял  два
города и был убит стрелой в затылок, пытаясь прекратить  грабежи.  Он  был
еще жив, когда за ним прилетели на вертолете, но говорить не мог и  только
смотрел виновато  и  недоуменно  большими  голубыми  глазами,  из  которых
непрерывно текли слезы...

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.