Случайный афоризм
После каждого "последнего крика" литературы я обычно ожидаю ее последнего вздоха. Станислав Ежи Лец
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

своим большим, сладким своим телом.
  - Скопилась у меня бочкотара, мальчики, - говорит она томно,
многосмысленно, туманно, - скопилась, затоварилась, зацвела желтым
цветком... как в газетах пишут...
  - Что ж, Серафима Игнатьевна, будьте крепко здоровы, - говорит Шустиков
Глеб, пружинисто вставая, поправляя обмундирование, - Завтра отбываю по
месту службы. Да вот Володя меня до станции и подбросит.
  - Значит, уезжаете, Глеб Иванович, - говорит Сима, делая по закутку
ненужные движения, посылая военному моряку улыбчивые взгляды из-за пышных
плеч. - Ай-ай, вот девкам горе с вашим отъездом.
  - Сильное преувеличение, Серафима Игнатьевна, - улыбается Шустиков Глеб.
  Между ними существует тонкое взаимопонимание, а могло бы быть и нечто
большее, но ведь Сима не виновата, что еще до приезда на побывку блестящего
моряка она полюбила баламута Телескопова. Такова игра природы, судьбы,
тайны жизни.
  Телескопов Владимир, виновник этой неувязки, не замечает никаких
подтекстов, меланхолически углубленный в свои мысли, в банку ряпушки.
  Он провожает моряка, долго стоит на крыльце, глядя на бескрайние
темнеющие поля, на полосы парного тумана, на колодезные журавли, на
узенький серпик, висящий в зеленом небе, как одинокий морской конек.
  - Эх, Сережка Есенин, Сережка Есенин, - говорит он месяцу,-видишь меня,
Володю Телескопова?
  А старшина второй статьи Шустиков Глеб крепкими шагами двигается к клубу.
Он знает, что механизаторы что-то затеяли против него в последний вечер, и
идет, отчетливый, счастливый, навстречу опасностям.
  Темнеет, темнеет, пыль оседает, инсекты угомонились, животные топчутся в
дремоте, в мечтах о завтрашней свежей траве, а люди топчутся в танцах, у
печей, под окнами своих и чужих домов, что-то шепчут друг другу, какие-то
слова: прохвост, любимый, пьяница, проклятый, миленький ты мой...
  Стемнело и тут же стало рассветать.
  Рафинированный интеллигент Вадим Афанасьевич Дрожжиннн также собирался
возвращаться по месту службы, то есть в Москву, в одно из внешних
культурных учреждении, консультантом которого состоял.
  Летним утром в сером дорожном костюме из легкого твида он сидел на
веранде лесничества и поджидал машину, которая должна была отвезти его на
станцию Коряжск. Вокруг большого стола сидели его деревенские родственники,
пришедшие проститься. С тихим благоговением они смотрели на него. Никто так
и не решился пригубить чайку, варенца, отведать драники, лишь папа лесничий
Дрожжинин шумно ел суточные щи да мама для этикета аккомпанировала ему,
едва разжимая строгие губы.
  "Все-таки странная у них привычка есть из одной тарелки",- подумал Вадим
Афанасьевич, хотя с привычкой этой был знаком уже давно, можно сказать, с
рождения.
  Он обвел глазами идиллически дрожащий а утреннем свете лес, кусты
смородины, близко подступившие к веранде, листья, все в каплях росы, робких
и тихих родственников: папина борода-палка попалась конечно, в поле зрения
и мамин гребень в жиденьких волосах, - и тепло улыбнулся. Ему было жаль
покидать эту идиллию, тишину, но, конечно же, жалость эта была мала по
сравнению с прелестью размеренно-насыщенной жизни рафинированного холостого
интеллигента в Москве.
  В конце концов всего, чего он добился,- и этого костюма "Фицджеральд и
сын, готовая одежда", и ботинок "Хант" и щеточки усов под носом, и полной,
абсолютно безукоризненной прямоты, безукоризненных манер, всего этого
замечательного англичанства, - он добился сам.
  Ах, куда канули бесконечно далекие времена, когда Вадим Афанасьевич в
вельветовом костюме и с деревянным чемоданом явился в Москву!
  Вадим Афанасьевич никаких звезд с неба хватать не собирался, но он
гордился - и заслуженно - своей специальностью, своими знаниями в одной
узкой области.
  Раскроем карты: он был единственным в своем роде специалистом по

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.